Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASA06.10.26.
Деревня
Деревня
*
Эту деревню с её ориентированием на желудочную жизнь никак не привязать к чему-то другому, существующему одновременно и независимо.
Поскольку это все происходит на одной планете и даже с некоторыми людьми одновременно и там и не там, то все-таки, может быть, существует какая-то высшая точка, с которой и то и другое как бы уравниваются в значении, совмещается, сливается...
*
Когда тянешь на подъём велосипед по каменистой, изрытой дождевыми потоками дороге от канавы к дому, вновь включаешься в жизнь людей, слышишь клёкот, кудахтанье, гогот домашних птиц, лай собак, взвизги и плач детей, гулкие окрики хозяев во дворах. Мелькают мысли, которые не успеваешь обдумать за те несколько минут, пока тянется этот подъем в гору…
Этот уголок земли. Пришибленный заботами, важными и глупыми. Мир людей, просеянный неким фантастическим ситом. Здесь самое мелкое, пылеобразное. В глухом углу с чисто условными, легко прерываемыми связями с остальным миром. Люди научились, умеют только худо-бедно кормиться на этой земле. Пройтись с бреднем вдоль берега. Бездарно-бестолково воспитывают детей. Дети понимают, что ничего другого им ждать не приходится... Мир, лишённый величия, патетики... И эти хозяева в домах. Ходят по зацементированным дворам. У лампочки над крыльцом вьётся мошкара. Этих хозяев помнишь детьми. Их голоса срываются молодыми, мальчишескими нотками. У них жены, дети, хозяйство, домашний скот... Как положено. У них всегда дела. Пока они на этом свете. Иногда дела будто иссякают. Вроде все переделано, но стоит им сделать ещё один шаг по этой жизни, и дела обязательно появляются. Это нескончаемо. Они опять оплетены паутиной дел. И крутятся в этом, напрягают свой ум, мобилизуют волю, взвешивают «за и против», стараются... Все погружены в это, отдают этому все силы и время.
Постороннему эта жизнь кажется полубезумием.
*
«На речку пойдёте? Холодно ещё». «На речку идёте?» «С речки идёте?» «Вода мутная?» И т.д.
Девяносто процентов разговоров, которые ведутся с курортниками – о речке.
Они, местные жители, не знают, о чем еще можно говорить с приезжими.
*
Какой, к черту, из него автор! Ему абсолютно неинтересно беседовать с местными о засухе, безденежье, помидорах, подрядах на тепличные огурцы, о политике…
Эти разговоры, намотанные как бечёвка на катушку, без всякой пользы будут затем лежать в коробке памяти или тетрадях.
Чудовищное, беспросветное однообразие жизни уже окончательно взрослых людей!
*
Интересно, что здесь росло до кукурузы? В доколумбовые времена.
*
«Дрожащие огни печальных деревень».
Деревня всегда печальная.
Ночь звёзды в лужах, лай собак, тусклый свет из маленьких окон. Летом – сверчки.
«Дрожащие огни». Спея. Огни за рекой.
*
Спим до первых мух.
*
Где-то беспрерывно лает собака. Гудит насос за рекой.
Звякает стекло в маленьком окошке мастерской. Наверное бьётся в окошко летящая на свет ночная бабочка…
Вот она наконец влетела через квадратик вынутого из оконной рамы стекла. Сейчас она начнёт бестолково летать вокруг лампочки, отвлекая от работы, и её придётся ловить и выбрасывать обратно через то же окошко в темень ночи.
В детстве ночных бабочек всегда называли молью. Серые, пачкающие руки бабочки.
*
Деревня. Рыбалка, абрикосы, отпускная необременённость...
Но ещё что-то поверх этого, помимо этого.
Эти места. Этот двор. Этот сад-огород.
Эти сумрачные комнаты с низкими потолками.
Это - «выйдешь ночью под звёздное небо».
Эти вещи в доме, эта видавшая виды мебель... Они ещё ничего не успели забыть.
Хоть и не говорят об этом. Не болтают зря.
Это разорённая жизнь неодушевлённых предметов.
*
Не то чтобы их устраивает эта предельная простота существования…. Но где-то так и есть. Это даёт какие-то преимущества во взаимоотношениях с суетливым миром. Без многого в жизни можно спокойно обходиться. Но за эту независимость надо платить тяжёлым трудом.
Не у всех есть выбор. В любом случае они постепенно втягиваются в простоту. Приноравливаются к ней. И уже, кажется, другого и не надо.
*
«Тонкая рябина… Знать судьба такая – век одной качаться…»
Что-то ещё в том же роде. Можно вдруг ощутить какую-то чернушную безнадёжность. В этой непроглядности деревенской ночи.
Нет, песня наверное здесь ни при чём. Что-то другое.
Мир можно раскроить как карту. Области с разным мироощущением. Здесь именно такое.
Средь бела дня здесь странно даже думать о писаниях. Этого здесь совсем нет. И только обложившись книгами и тетрадями, как-то удаётся отгородиться от враждебного, чуждого всяким литераторским отвлечённостям мира.
Так было всегда. Этот сугубо утилитарный мир требует своего. Его нельзя привязать к писаниям, он сопротивляется, изворачивается, ведёт себя непредсказуемо. Во всяком случае, не у всех получается.
Может быть, для этого надо родиться в деревне?
*
«Сейчас начнёт скрести. Скребётся по ночам. То за буфетом, то за стенкой в соседней комнате. Граф Монте-Крыса. Ночные мерзкие твари».
Такие деревенские впечатления.
*
Зрелище ветхости, скособоченности, проседания, брошенности старого дома и участка, заросшего бурьяном. Ощущение какого-то унылого бессилия перед жизнью... От этого уже давно не можешь избавиться, приезжая сюда. Тем более сейчас - при моих нынешних обстоятельствах. Которые, так сказать, не способствуют...
Что-то будто временное. Только бы на жизнь хватило. Но конечно, так задумывалось. Всё это вынужденное - от того же жизненного бессилия.
За столько лет не удосужились сделать здесь что-то более капитальное! Последние на деревне в этом смысле. Не Ниф-Нифовский дом, конечно, не соломой крыт, но всё равно – что-то довольно незавидное.
Ни старики, ни пришедшие за ними другие старики почти ничего не сделали для того, чтобы это стало фамильным наследственным гнездом. И вот уже новое поколение входит в этот дом, гуляет по участку... И «наследники» даже и не помышляют о том, чтобы превратить это «поместье» во что-то приличное.
*
Нурлаты. Лето 1979 года.
«Инженерам-конструкторам», посланным «на сено», как это делается вкратце пытался объяснить симпатичный семидесятилетний старик, работавший «за так», только потому, что никто, кроме него, не знает, как делаются стога.
Ругатель нового времени, новых порядков, вернее беспорядков в совхозе. Бывший шофер, комбайнер, фронтовик со скрюченной после ранения рукой.
У него шесть детей (три сына и три дочери) и ни один не живет в деревне. (Косяково).
*
Что-то будто угадываешь, но не до конца. Ума не хватает.
Повторение уже пройденного. Изменения только в жуткую сторону.
Вырастают дети, меняется севооборот. Лето, «под орехом», река, куры, «гарман», сверчки, бычки…
И как будто ничего не произошло ещё. Всё на своих местах.
И всё как странный сон. От которого не проснуться.
Жизнь про запас. Будто со стороны глядишь. Условная жизнь.
Время тащит людей куда-то в будущее. Все примерно представляют это будущее. Но время не затормозить. И будущее совсем близко.
*
Они как из пьес Ионеско. Рассуждают о суете городов и о свежем воздухе в деревне.
/Автобус
*
Сцены деревенской жизни.
Сумерки деревенские. Поход за молоком. Вечерняя дойка и всё такое.
Разговоры наедине с мирозданием.
В сумерках космос начинает заглядывать в этот деревенский мир.
*
- Деревенская логика. Менее красивым покрывалом покрывают более красивое. Для сбережения. Но ведь красота пропадает зря!
- А это, может быть, внутренняя красота! Она важнее.
- Ну, тогда да.
*
Полная луна. Сумерки. Поле. Отвязанные коровы. Черномазы дети возятся в придорожной пыли. Кто-то кричит им сверху из домов, что в беспорядке рассыпаны по откосу, спускающемуся к скошенному полю вдоль дамбы.
Что-то мелькает в памяти, в сознании, но сформулировать это непросто. Мягкое тепло воздуха, призрачное освещение: закат и полная луна. Прибранная густая зелень огородов, добротные каменные дома. Мычание коров, запахи пищи из домов.
Когда после многолетних ежегодных поездок сюда думаешь обо всём этом, то понимаешь, что вся эта «поэзия» сельской жизни существует только для «отдыхающих». Аборигены живут совсем другой жизнью. Живут, не поднимая головы, в каждодневных мелких и крупных заботах и расслабляются только за стаканом вина. Но все эти прелести как бы ими подразумеваются, как городскими подразумеваются музеи, театры и универсамы.
Хозяйство, родной угол, привычная жизнь, ясные, материальные, ощутимые цели...
*
Музыка за рекой - в селе на другом берегу, о котором толком ничего не говорили, как о загранице. Она и была до 40-го года заграницей.
Всю ночь не смолкает рокот землеройки на реке.
Спит или засыпает за телевизорами мир, разобщённый темнотой за порогом.
Засыпает село, следуя своему вековечному расписанию ритуалов и традиций.
Как медленно всё меняется здесь. Так же медленно, как истираются жернова.
*
«Крестьянские» инстинкты. У дачников, у бывших колхозников. Расклад крестьянской – продовольственной – жизни поменялся, а они живут как раньше. Парники, огород… Кормление со своего участка земли. С приложением громадных усилий. Будто нет других облегчённых вариантов.
Весна. Надо сеять. А то тоска.
*
Грубая деревенская жизнь. Никакой лирики. Всё глушится реалиями трудного быта, старческими недомоганиями, отсутствием чего-то отрадного в перспективе.
Ругань, грубятина, унылые мысли.
Неумение жить. Может быть, это так следует называть? Не в том привычном денежно-бытовом понимании, а неумение выстроить свою жизнь по законам разума, добра, гармонии, терпения, смирения, по законам Божественного мироустройства…
Почему-то жизнь людей извращена, запутана. Она вызывает только жалость и неприятие.
*
Оправдываешься за отстранённость от этой деревенской жизни. Слишком много претензий. Не принимаешь одно, другое, третье.
И этот мир не принимает тебя самого. Чувствуя чужака.
Всё это можно принять только целиком, без изъятия, сродниться со всем этим. А это никогда не получалось. Никак.
Этот утробный, хаосный мир, тот самый «идиотизм крестьянской жизни»...
Найдётся ли на всё это свой местный Василий Белов, который увидит в этом свой вариант благостного «Лада»? Сомневаешься.
Всё здесь в какой-то первозданной полудикости, посконной домотканности, подпорченной мерзостями современного устройства жизни. От традиционной жизни почти совсем ушли, растеряли её красоту и самобытность, передаваемые прежде из поколения в поколение. Цивилизационные стандарты заменили всё это и, кажется, безвозвратно.