Интерес к Сибири, стремление осмыслить значение ее присоединения активно проявлялись у русских людей уже в XVII веке, и описания событий в далеких «закаменных» землях (т. е. за Уральским хребтом) тогда же вошли в летописи, различные повести и путевые записки. Именно они послужили исходным материалом для отечественной историографии, внимание которой с XVIII века приковывалось к Сибири, быть может, более, чем к какой-либо иной окраинной территории России. Этот интерес к Сибири определялся не только тем, что она стала составной частью Русского государства, но и тем, что с момента присоединения эта новая «землица» становилась «русской землей», заселялась и осваивалась русским народом.

[34]

Советская историография показала всемирное значение великих русских географических открытий, явившихся следствием практического изучения сибирских земель 105, и в том числе Забайкалья и Приамурья. «Чертежи» пройденным рекам были сделаны в 40-х годах XVII века В. Д. Поярковым и его спутниками; «чертеж» Амура привез с собой в Якутск Е. П. Хабаров; служилые люди П. Бекетова в 1653 г. составили «чертежи» рек Иргень, Хилок, Ингода и Шилка. И. П. Поршенников в 1668 г. выполнил «чертеж» Селенги 106, а участник похода Е. П. Хабарова С. В. Поляков в 1674 г. — «чертеж» р. Селенги и большой чертеж «Енисейскому и Селенгинскому острогам, и Даурам, и Мугалом, и Китайскому, и Никанскому государствам» 107. Несколько позднее, в начале 80-х годов, составлялись «чертежи» Амура и его северных притоков (Зеи и др.). Результаты практического изучения осваиваемых территорий уже в 60—80-х годах использовались при составлении общесибирских историко-географических описаний и карт. Об осведомленности русских о Забайкалье, и бассейне Амура свидетельствуют произведения Н. Г. Спафария и Ю. Крижанича. В «Сказании о великой реке Амуре», принадлежащем перу Н. Г. Спафария, высказывалась мысль о возможности плавания из устья Амура в Тихий океан 108.

Еще более широкий вывод о направлении поисков морских путей из Европы на Восток делал Ю. Крижанич. Хорошо известно стремление западноевропейской географической мысли определить, доступен ли Северный Ледовитый океан для плаваний в Китай и Индию. Эта задача, волновавшая западноевропейских исследователей на протяжении нескольких столетий, была практически решена русскими мореходами. Обобщая сведения, поступавшие в Тобольск из разных мест Сибири и Дальнего Востока, Ю. Крижанич писал в 70-х годах XVII века: «Сибирь, Даурия, Никания и Китай (или Сина) с востока омываются одним сплошным океаном» 109.

Те же мысли о возможности выхода из устья Амура в Тихий океан и дальнейшего плавания в Северный Ледовитый океан проводятся и в «Описании новыя земли, сиречь Сибирского царства», составленном Н. Д. Венюковым между 1683 и 1690 годами. 110 Любопытно, что в данном произведении Североморской путь описывается, так сказать, в обратном направлении, с Востока на Запад.

Итак, русские исследования Приамурья в XVII веке были одним из важнейших звеньев в решении географической задачи мирового значения...

Даурия представлялась русским людям землей обетованной, одаренной богатой флорой и фауной. Якутский воевода Д. А. Францбеков еще в 1650 г. считал, «что та Даурская земля будет прибыльнее Лены... и против всей Сибири будет место в том украшено и изобильно» 111. Из «Описания новыя земли, сиречь Сибирского царства» видно, насколько хорошо к 80-м годам были освоены русскими природные ресурсы Приамурья: «Степные пахотные, добрые хлебородные земли, черностию земля в человеческий пояс. Да на тех же степных

[35]

местах многие соляные самосадные озера... И та земля зело добра, понеже изо всех государских сибирских городов на той Даурской земли всякой хлеб родится: рожь и яровой из единой меры родится 50, 60 и 70 мер; а по великой реке Амуре по берегам и по островам сам собой виноград растет кроме человеческого труда; в великой реке Амуре против Албазинского острога и вниз по тому ж рыб: белуг чистых, больших калужек, осетров, стерлядей, сазанов и всякой мелкой — бесчисленно много, и всякие безчисленные ягоды родятся, иные же им имени не знати. А с левой стороны великия реки Амура с Ленского боку от камени зело великия леса и всякого зверя без числа много и по рекам рыбы такожде много» 112.

Богатства Приамурья активно использовались русскими поселенцами. Имеющиеся данные показывают, что спустя 25-30 лет после появления русских в Забайкалье и Приамурье, к 70-80-м годам XVII века там уже сложились экономические районы, втягивавшиеся в образующуюся систему сибирских рыночных отношений.

Развитие производительных сил Сибири в XVII веке прежде всего определялось важнейшей отраслью хозяйства русского населения – земледелием.

На восточном побережье Байкала, с момента основания Баргузинского острога (1648), предпринимались настойчивые попытки «завести пашню». Местные природные условия оказались неблагоприятными для земледелия, но упорные «опыты» продолжались десятилетиями 113. Значительно более успешно развивалось русское хозяйство юго-восточнее Байкала — по нижнему течению Селенги, от ее устья до Селенгинского острога (Кударинская степь и район Ильинской слободы)114. Заселению этого района способствовало наличие большой дороги, связывавшей Забайкалье и Приамурье с западными районами Сибири. Административным и экономическим центром его становился Удинский острог, «зарубленный» в 1666 г. и расположенный «в боровом лесном месте», на краю степи. Служилые и торговые люди в 1684 г. рассказывали енисейскому воеводе князю К. О. Щербатову: «Мимо Удинской острог в Даурские и из Даурских острогов с казнами великих государей и со всякими делы, и служивым и торговым, и промышленным и всяким людем проезд бывает большой, и в казну великих государей в том Удинском остроге пошлины сбираютца; и за тем де Удинским острогом жить служилым и ясашным людем и пашенным крестьяном от приходу воинских людей впредь будет безстрашно и сберегательно» 115.

Выше устья Селенги в 70-х годах образовалась цепочка русских поселений, среди которых выделялись Ильинская слобода, Итанцинский и Кабанский острожки. Н. Г. Спафарий насчитал в Ильинской слободе в 1675 г. 20 дворов крестьян и служилых людей, занимавшихся сельским хозяйством. Кроме того, по его данным, между устьем Селенги и Селенгинским острогом было четыре заимки и две деревни.

Выдвинутый в степь на рубеж «Мугальской земли», Селенгинский острог имел стратегическое значение. Несмотря на его порубеж-

[36]

ное положение, русское население интенсивно развивало здесь свое хозяйство. Земли под Селенгинском были распаханы в 1666 г., т. е. в момент основания острога енисейскими казаками и «охочими» людьми. Н. Г. Спафарий считал, что в Селенгинске проживало более 200 казаков и «гулящих» людей 116. В 70-х годах под Селенгинском было по меньшей мере 20 крестьянских хозяйств. Некоторые служилые люди снимали со своих пашен более сотни пудов зерна 117. Здесь же, неподалеку от острога, у соляного озера стояли варницы; развивалось там и скотоводство. В 1688 г. из-под Селенгинска только у одного местного приказчика И. П. Поршенникова было угнано неприятелем 15 голов рогатого скота, 4 верблюда и 8 лошадей 118.

В 1670/71 г. в Селенгинском остроге было 116 служилых людей, к 1685 г. число их возросло до 157 119. Помимо их и местных крестьян в остроге и окрестных деревнях проживало немало пришлых и, по-видимому, осевших «гулящих» и промышленных людей, которые или нанимались на работы к местным земледельцам, или сами основывали свои хозяйства. В конце 1681 г. там проживало «человек со сто» 120 таких новоселов. Об интенсивности заселения района можно судить по тому, что из 116 казаков гарнизона Селенгинска 73 были поверстаны в это время из «гулящих» и промышленных людей. Всего, таким образом, в 80-х годах русское население острога и его окрестностей насчитывало несколько сот человек.

О численности постоянного русского населения в Баргузинском и Верхне-Ангарском острогах и в поселениях, расположенных далее на восток на пути к Нерчинску (в Удинском, Еравненском, Иргенском и Телембинском острогах и на Читинском плотбище, а также в Баунтовском остроге) данных нет. Известно, что в Телембинском остроге часть жителей занималась железоделательным промыслом. 

Кроме ремесленников в остроге в 13 дворах проживали служилые люди. Поблизости находилась заимка сына боярского Бажена Никитина 121.

Более крупным районом русского земледелия стало Приамурье. Еще Е. П. Хабаров пытался на Тугирском волоке поставить острожек и поселить в нем 20 человек для заведения пашенного хозяйства 122. 

Д. И. Зиновьев, прибыв на Амур, в свою очередь наказывал О. Степанову Кузнецу в районе Албазина, изготовить «запасов хлебных всяких для прибылых государевых служилых людей» 123. Сибирские приборные служилые люди по социальному положению и трудовым навыкам были очень близки крестьянскому люду. Возможно, Д. И. Зиновьеву и удалось бы положить на Амуре начало русской пашне, если бы не вторжение маньчжурских войск. В 1654 г. П. Бекетов сделал попытку завести пашню около Шилкского острога 124. В 1658 г. нерчинский воевода А. Ф. Пашков, используя имевшихся у него служилых людей, запахал на казенные нужды под яровой и озимый клин до 120 десятин. В 70-х годах под Нерчинском существовали крестьянские хозяйства, но, по мнению В. И. Шункова, развитие там государевой (десятинной) и «собинной» крестьянской пашни имело место только с начала 80-х годов 125.

[37]

[ФОТО]

Обувь албазинцев (материалы раскопок С. В. Глинского в Албазине 1975 г., Институт истории, филологии и философии СО АН СССР)

В 1682/83 г. нерчинский воевода Ф. Д. Воейков писал, что «до него де, Федора, и при нем заведена в Нерчинском уезде, вниз по Шилке реке и по иным местам, пашня, и на тех де пашнях хлеб родитца добр и поселены де пашенные крестьяна, и иных де пашенных земель в Нерчинском и в Новоаргунском уездах много» 126. Специальные «досмотры» Игнатия Милованова по рекам Шилке, Нерче, Уюрге, около Аргунского острога, основанного в 1681 г., позволили Ф. Д. Воейкову сделать вывод о возможности поселения в Нерчинском уезде до 500 крестьянских семей 127. Известны данные о «поверстании» на пашню в Нерчинском уезде в начале 80-х годов ссыльных людей 128. Тогда же у некоторых нерчинских служилых людей {например, у сына боярского Никифора Сенотрусова) имелись хозяйства, где использовался вольнонаемный труд и где получали сотни пудов хлеба 129.

Однако вся история русского заселения Сибири в XVII веке показывает, что административно-полицейские меры в сельском хозяйстве не достигали эффекта. Относительно медленное развитие земледелия в Нерчинском уезде следует объяснять тем обстоятельством, что вольных переселенцев более привлекали земли по берегам Амура в районе Албазина. Поэтому Нерчинск считался «бесхлебным» городом, и обеспечение его из Прибайкалья доставляло много хлопот сибирской администрации.

Зимой торговые люди, скупавшие в Братском остроге овес, рожь и пшеницу, на лошадях перевозили хлебные грузы в Илимск. Оттуда они следовали в Иркутск и далее до Удинска водным путем по Ангаре, Байкалу, Селенге и Уде; до Ингоды зерно доставлялось во вьюках, а от Читинского плотбища до Нерчинска — сплавом на плотах. Казенные хлебные запасы нерчинские служилые люди обя-

[38]

зывались перевозить сами. В одной своей челобитной они ярко описали трудности пути из Удинска до Нерчинска, на который уходило до трех месяцев 130.

По наблюдениям Н. Г. Спафария, в 1675 г. в Нерчинске проживало около 200 служилых людей, которым принадлежало 60 дворов. Комплектовались они в основном из числа «гулящих» и промышленных людей. После 1664 г. и до 80-х годов значительных наборов служилых людей в Западной Сибири для Нерчинска не проводилось, и тем не менее местный гарнизон вырос со 129 чел. в 1670 г. до 191 чел. в 1677 г. 131

В рассматриваемое время Нерчинск становился местным экономическим центром, который притягивал к себе не только разных торговцев, но и немало «гулящих» и промышленных людей. В 1673/74 г. в Нерчинске было поверстано в служилые люди 20 «гулящих» людей, пришедших туда из сибирских городов 132. В начале 1682 г. во время одного из походов нерчинских служилых людей поддержали 46 промышленников 133. По свидетельству нерчинского сына боярского И. Милованова, в 1684 г. в Нерчинском, Еравненском, Иргенском, Телембинском и Аргунском острогах насчитывалось до 200 промышленных и «гулящих» людей 134. Тогда же в Нерчинске длительное время находились по каким-то своим делам 11 служилых и 8 посадских людей, приехавших туда из Енисейска 135.

Таким образом, в Забайкалье, включая район Нерчинска, по явно неполным данным, в начале 80-х годов проживало свыше 350 служилых людей и примерно столько же промышленников, «гулящих» людей и крестьян.

Наиболее интенсивно формировалось русское население и развивалось его хозяйство собственно на Амуре, в наиболее восточном районе русского заселения.

Возможно, со временем найдутся документы о русских земледельческих поселениях на Амуре 50-х годов XVII века. В истории Сибири случаи, когда в отдельных районах административная власть устанавливалась позже, чем там появлялись русские переселенцы, не так уж редки. Активное развитие русского земледелия на Амуре началось с 60-х годов, причем, что весьма существенно, не по указанию местных властей, а по инициативе вольных, русских переселенцев. За короткое время здесь сформировался целый земледельческий район.

Центром русских поселений на Амуре был Ал6азднский острог, сыгравший, несмотря на свое непродолжительное  существований весьма заметную роль в истории русского заселения Сибири. Еще в 1651 г. Е. П. Хабаров зимовал в городке даурского князя Албазы. В «Списке чертежей сибирской земли» говорится, что Албазин возник именно на месте этого городка 136. Как русское поселение Албазин был основан в 1665 г. русскими людьми, которые пришли из Прибайкалья после восстания и расправы над илимским воеводой Л. А. Обуховым. В дореволюционной русской историографии сложилась далекая от истины трактовка обстоятельств возобновления Ал

[39]

базинак П. А. Словцов, В. К. Андриевич и другие дореволюционные ученые значительно больше внимания уделяли не собственно истории заселения берегов Амура в 1665 году, а личности Никифора Романовича Черниговского. В их глазах ссыльный, не то поляк, не то украинский казак, которому в Сибири было доверено руководство Усть-Кутской государственной солеварней, представал только как государственный преступник, коль скоро он, движимый к тому же личным оскорблением, нанесенным ему Л. А. Обуховым, поднял антифеодальное восстание 137.

Эти историки считали, что в дальнейшем, обосновавшись на Амуре, Н. Р. Черниговский, стремясь загладить свою вину перед правительством, собирал ясак с местных жителей и в 1672 г. добился, не только прощения, но и награды. Так создалось мнение о «воровском» происхождений Албазина, основанном государственными преступниками  за пределами российской территории. Фактически это мнение лишь подтверждало версию, выдвинутую богдыханским правительством Китая вскоре же после появления Н. Р. Черниговского на Амуре.

Между тем причины восстания в Прибайкалье в 1665 г. достаточной ясны. Сами восставшие говорили, что убили они Л. А. Обухова «за невозможное свое терпенье, что он, Лаврентей, приезжая к ним в Усть-Киренскую волость, жен их насильничал, а животы их вымучивал» 138. Восстание, за которым последовала очередная переселенческая волна на Амур, прежде всего было вызвано феодальным гнетом, который усугублялся личным произволом местного воеводы. Причины, которые привели Н. Р. Черниговского в ссылку, неизвестны. По своему положению вряд ли он питал какие-либо симпатии к местным административным лицам. Но, конечно, говорить об инициативе Н. Р. Черниговского в организации восстания и переселения на Амур не приходится. Скорее всего, он присоединился к восстанию, воспользовался народным возмущением для расправы с Л. А. Обуховым и, возможно, в силу личных причин оказался во главе восставших 139.

Русские переселенцы, переваливая через Уральский хребет, стремились прежде всего уйти от  феодального гнета помещиков и царской администрации. Внутрисибирские миграции русского населения в XVII века сплошь и рядом объяснялись этой же причиной. Однако как бы ни стремилось русское трудовое население избежать «опеки» воеводского управления, оно не ставило перед собой задачи выйти за границы государства или отложиться от него.

Наивная мечта жить  «особь» т. е. вне феодальных повинностей, отчетливо проявилась в многочисленных народных восстаниях, которые поднимались русскими поселенцами в Сибири на протяжении всего XVII века. Восставая, народные массы пытались или выйти из-под власти того или иного воеводы, насилия которого становились невыносимыми, или вовсе добиться освобождения от воеводского управления; в последнем случае население либо уходило в новые, необжитые еще места, либо требовало самоуправления. Обстоятельства русского заселения Амура в 50-х и особенно в 60-х годах подтверж-

[40]

дают эти специфические особенности истории освоения Сибири.

Основная масса переселенцев ушла на Амур в 60-х годах, стремясь избавиться от феодального гнета, но отнюдь не собиралась выйти за границы российской государственности, поскольку район Албазина вошел в состав владений России еще во времена походов Е. П. Хабарова. После постройки Албазина поселенцы сразу взяли на себя выполнение такой важной государственной функции, как сбор ясака с перешедшего в 50-х годах в российское подданство местного населения. От нерчинских воевод албазинские служилые люди даже требовали не смешивать собранный ими ясак с нерчинским сбором и пересылать его в Москву отдельной партией, опечатанной албазинской печатью, чтобы Сибирский приказ не обвинил их в утайке мехов 140. Ясачные книги бережно хранились в Албазине. вместе с другими официальными документами 141. В то же время албазинское население старалось обезопасить себя от проявлений феодального гнета. Оно прежде всего боролось, за право выбора местной приказной администрации, а также решительно выступало против наиболее тяжелой формы феодальной эксплуатации — десятинной (государевой) пашни, повсеместно вводимой в Сибири.

Стремление к самоуправлению не было специфической особенностью жизни албазинского населения. На протяжении всего XVII века традиции и нормы казацкого самоуправления, занесенные в Сибирь, сохранялись, и прежде всего в войсковом устройстве. В местных сибирских гарнизонах помимо официального воинского управления дела вершило и неофициальное или полуофициальное сообщество — «войско». В деятельности такого войскового совета выражались многие нормы самоуправления. Очень четко руководящая роль этих советов проявлялась во время народных восстаний в сибирских городах с середины XVII века и до его последних десятилетий 142.

Со своей стороны, нерчинские воеводы посылали в Албазин «указные памяти» по различным вопросам управления и принимали собранный ясак, тем самым признавая правомочность действий Н. Р. Черниговского в пределах российской территории. Таким образом, фактические административные связи с Албазином никогда не прерывались, хотя, разумеется, ни центральная, ни сибирская администрация не могла одобрительно относиться к «самовольству» албазинского населения и стремилась поставить его в условия феодального управления и эксплуатации, общие для всей Сибири.

Правительство царя Алексея Михайловича за убийство Л. А. Обухова заочно приговорило Н. Р. Черниговского и группу его соратников к смертной казни. Несколько позднее, в 1672 г., по предложению тобольских властей, правительство сочло более целесообразным «утишить» народное возмущение, помиловав участников Илимского восстания 1665 г., однако приказчиком Албазина оно официально назначило Любима Евсеева 143. Местное население, по всей вероятности поддерживало Н.Р. Черниговского, и сместить его удалось далеко не сразу, несмотря на появление в Албазине Л. Евсеева. При-

[41]

бывший в Нерчинск в ноябре 1673 г. новый воевода П. Я. Шульгин вскоре сообщил в Москву о посылке в Албазин на место Н. Р. Черниговского нерчинского служилого человека Семена Вешняка 144. Сохранился «росписной список», датированный 12 февраля 1674 г., по которому сын боярский С. Вешняк принял от Н. Р. Черниговского Албазинский острог 145. Тем не менее казачий круг, на котором избирался атаман, в Албазине продолжал функционировать и Н. Р. Черниговский сохранил свою власть. В апреле 1674 г. он возглавлял отряд албазинских казаков, ходивших по приказу П. Я. Шульгина вместе с нерчинскими служилыми людьми в поход на табунутов в Еравненскую степь 146.

Борьба за ликвидацию выборности местного управления находилась в прямой связи с распространением на албазинское население повинности по обработке десятинной пашни. Еще в 1667 г. нерчинский воевода Л. Б. Толбузин попытался учредить в Албазине десятинную пашню и направил туда пять крестьян, подписавших порядные записи. Однако албазинцы убедили новоселов поднимать только свои, «собинные» пашни 147. До начала 1674 года пашенных крестьян больше в Албазин не присылали, и в «росписном списке» С. Вешняка перечислены только указанные выше люди. Албазинские земледельцы противились распространению десятинной пашни, в частности, потому, что под нее отводились лучшие, уже освоенные ими земли.

Новую попытку завести в Албазине десятинную пашню предпринял нерчинский воевода П.Я. Шуьгин, который на протяжении 1674—1677 годов отправил в Албазин две партии ссыльных (47 и 27 человек) 148. По этому поводу в 1675 г. между албазинским населением и П. Я. Шульгиным разгорелся конфликт, в котором деятельное участие принял и Н. Р. Черниговский. По требованию албазинских служилых людей он поверстал в военную службу ссыльных, которых П. Я. Шульгин определил в пашенные крестьяне и обязал пахать десятинную пашню. Вскоре нерчинский служилый человек Надей Иванов донес воеводе, что и ранее прибывшие в Албазин ссыльные будто бы «живут вольно и государевой пашни не пашут, а поноровкой албазинских казаков пашут свои собинные пашни и хлеба напахивают довольно» 149. П. Я. Шульгин немедленно донес в Москву о «самовольстве» албазинского населения и Н. Р. Черниговского (дальнейшая судьба этого казацкого предводителя неизвестна).

С 1675 года, несмотря, на сопротивление албазинцев, нерчинские власти добились ликвидации выборности приказчиков в Албазине и учреждения там десятинной пашни, хотя ее обрабатывали, по-видимому, только ссыльные (всего 47 человек). Тем не менее служилые албазинские люди продолжали бороться за право участия в управлении. Даже «добрые» албазинские казаки, сопровождавшие в это время Н. Г. Спафария на пути в Пекин, вполне определенно объясняли ему свою позицию: великому государю они с «великим радением служат, и впредь потому ж обещают... только меж ими и меж Павлом Шульгиным учинились ссоры для того, что они не приняли

[42]

тобольского казака одного, которого он послал владеть ними, потому что он хотел завести кабак и иные непристойные речи в остроге, а просили они, чтоб он дал им из старых даурских служилых людей начальников, и он им не дал, и оттого учинились ссоры» 150.

В 1676 г. албазинские казаки обвинили в ростовщичестве приказчика Т. Фролова и учинили над ним суд 151. В 1681 г. нерчинский воевода Ф. Д. Воейков негодовал на албазинских казаков «приверставших» в службу 99 человек и увеличивших свою численность вдвое 152. В 1682 г. албазинские казаки выступили против Ф. Д. Воейкова, защищая прерогативы казачьего круга. Как и раньше, казаки заявили Ф. Д. Воейкову: «Нерчинских детей боярских и казаков в Албазин на приказ не примем и не хотим де мы быть у них под началом, и вели де у них быть на приказе албазинским козакам». Ф. Д. Воейков попытался опереться в Албазине на местных крестьян и промышленных людей, но ничего не добился и вынужден был согласиться на избрание приказчиком албазинского десятника Ивана Войлочникова, а также выдать казакам недоплаченное ранее жалованье 153. На этот раз правительство иначе отнеслось к столкновению албазинского населения с нерчинскими властями и, отозвав из Нерчинска Ф. Д. Воейкова, назначило над ним сыск, который был поручен впервые посланному в Албазин воеводе А. Л. Толбузину.

Население Албазина — и казаки и крестьянство —  сложилось из вольных переселенцев, лишь крайне незначительную часть его составляли присланные в 1674-1677 годы ссыльные  - 74 человека.

К 80-м годам Амурский район оказался наиболее заселенным по сравнению со всем Забайкальем. Более того, несмотря на порубежное положение, большая часть его русского населения состояла из невоенных людей — крестьян, промышленников и «гулящих» людей. Собственно албазинских казаков в начале 80-х годов было 222 154, причем до этого времени власти не пополняли гарнизона Албазина служилыми людьми из других мест. О численности крестьянского населения Албазинского уезда к 80-м годам существуют разные мнения. В. И. Огородников называет цифру 410—420, П. Т. Яковлева — около 500, Б. О. Долгих — 330 человек 155. Помимо крестьян там более или менее постоянно находилось нестлько сот промышленников и «гулящих» людей, занимавшихся пушным промыслом, самостоятельно обрабатывавших пашню или нанимавшихся работниками на мельницы, уборку урожая и т. п. Летом 1684 года в Албазине собралось до 250 промышленников, значительная часть которых намеревалась уйти осенью на охоту. Кроме них какое-то количество промышленников уже находилось на промыслах на Зее и Селемдже 156. Следовательно, к началу 80-х годов в бассейне Амура от устья Аргуни до Зеи проживало, по минимальным подсчетам, до 800 человек русского населения мужского пола (крестьян, промышленников, казаков) По явно неполным данным, там насчитывалось более 300 членов их семей — женщин и детей.

Центр этого района, Албазинский острог, стоял в широкой до-

[43]

[ФОТО]

Берестяная и деревянная утварь албазинцев (материалы раскопок С. В. Глинского в Албазине 1975 г.)

лине Амура на высоком береговом мысу. В 1680 году он представлял собой четырехугольник со стенами общей протяженностью, до 160 саженей, над которыми возвышались три башни. Острог был окружен рвом, имевшим три сажени в ширину и полторы — в глубину; за рвом, с двух сторон острога, в два яруса были вбиты в землю надолбы и в шесть рядов — «чеснок». В остроге находились две церкви (Вознесения и Николая-чудотворца), приказная изба, другие служебные помещения и четыре жилых двора, в том числе и воеводский двор. Подле острога находился посад с 53 «жилецкими» дворами и сразу же начинались пашни. Албазинский казачий атаман И. Коркин насчитывал в 1680 г. под самым острогом до 50 вновь поселившихся крестьян 157.

На амурских берегах ниже устья Аргуни было расположено более 20 русских сельскохозяйственных поселений — слобод, деревень, заимок. У самого устья Аргуни находилась Усть-Аргунская (Усть-Стрелочная) деревня с окружавшими ее заимками (в частности, заимка сына боярского Г. Лоншакова). Несколькими верстами ниже устья р. Амазар (Большая Горбица) справа в Амур впадает р. Вяткина, на которой, по-видимому, стояла одноименная деревня. Далее, в устье р. Урки, откуда начинался путь на север к Тугирскому волоку, находилась Перелешина заимка, а еще ниже по Амуру — деревня Игнашина. Несколько выше устья р. Олдой стояла деревня Паново. По-видимому, в том же районе, в полутора днях пешего хода от Албазина, раскинулась целая группа селений, так называемые Ондокомские заимки 158. В непосредственной близости от Албазина, в полутора верстах от него вверх по Амуру, был основан Спасский монастырь, при котором существовало подворье 159. По другую сторону Албазина, в одной версте вниз по Амуру, монастырские старцы в урочище Брусяной Камень выстроили еще пустынь с церковью и

[44]

основали свое пашенное хозяйство, привлекая к работе наемных промышленных и «гулящих» людей. Там же жили и пашенные крестьяне160. Также несколько ниже Албазина, но на противоположном, правом берегу Амура стояла деревня Чулкова, где жили крестьяне Андрей Чулков «с товарищи» 161. Еще ниже, в 10 верстах от Албазина, находилась Большая заимка, пятью верстами далее — Шингаловская, а еще далее — Монастырская, деревни Солдатово и Погодаево 162. В трех днях водного пути вниз от Албазина, на Лавкаевском лугу, выросло одно из самых крупных амурских селений — Покровская слобода. Здесь была построена часовня. Население слободы и окрестных заимок состояло из 70—80 крестьянских семей. Основана она была в середине 70-х годов ссыльными людьми, к которым в дальнейшем подселялись различные «прихожие» люди. Управлялась слобода приказчиком — казачьим атаманом И. Коркиным, который имел здесь свое хозяйство 163. Наиболее отдаленной от Албазина считалась деревня Андрюшкина, стоявшая в 140 верстах ниже острога, в устье р. Буринды. Албазинский казак Константин Емельянов рассказывал в Москве в 1680 г., что албазинские пашенные крестьяне живут вниз по Амуру до устья Нижней Погромной речки 164. Упоминаются еще несколько деревень, существовавших в то время на Амуре, — Озерная, село Ильинское 165.

Таким образом, в 70-х — начале 80-х годов земледельческие селения крестьян, служилых и промышленных людей тянулись по бегрегам Амура, от устья Аргуни до Албазина и далее, на протяжении приблизительно 300 вёрст; Верхний и частично Средний Амур представлял собой заселенный, обжитый и энергично осваивавшийся район. В 1685 году Албазинском уезде было засеяно более 50 десятин на государевой пашне, «да козачьи, крестьянские пахоты и присевок всяких чинов людей всякого хлеба десятин с 1000 и болше» 166. Даже в 1686 г., в условиях военных действий, албазинское население сумело засеять более 500 десятин 167. Для помола зерна строились мельницы (в Покровской слободе, на Брусяном Камне — две монастырские мельницы, мельница торгового человека Ф. Бурдуковского и др.). Ушедший из Албазина после его захвата в 1685 г. маньчжурами казак Василий Никифоров рассказывал в Якутске, что неприятель захватил у албазинского населения большое количество скота — более двух тысяч голов 168.

В отличие от всего Забайкалья Албазинский уезд в 60—80-х годах XVII века никогда не снабжался хлебом. Русское население за короткое время создало здесь хлебопроизводящее хозяйство, продукты которого не только удовлетворяли местные потребности, но и вывозились в Нерчинск. В 1684 г. нерчинский воевода Ф. Д. Воейков закупил в Албазине для себя значительный запас хлеба и выслал за ним крупное речное судно — дощаник с наемными людьми 169. Цены на продукты пихания в Албазине были сравнительно с Забайкальем невысоки. В конце 1682 г. (или в начале 1683 г.) албазинские крестьяне в челобитной, описывая свои хозяйственные невзгоды, сообщали,

[45]

что полтина или 20 алтын за пуд пшеницы были дорогой ценой, а 10 алтын за пуд — дешевой 170, В феврале 1686 года, когда под Албазии беспрестанно подходили неприятельские отряды и разоряли селения, цены на хлеб были даже ниже: пуд ржи продавался по 2 алтына 4 деньги, пуд пшеницы — по 4, пуд гороха и конопли — по 10, а пуд ячневой крупы — по 8 алтын 2 деньги 171. В «бесхлебных» же острогах Забайкалья хлебные цены колебались в зависимости от привоза очень сильно. В 1681 г. в Нерчинске пуд ржаной муки стоил около полутора рублей, а в наиболее благоприятный 1685 год — не менее четырех гривен 172.

Развитие земледелия русских поселенцев на Амуре примечательно тем, что оно происходило почти без поддержки государственной власти. Скудная помощь оказалась только немногочисленным ссыльнопоселенцам. В 1676 г. из Москвы на «подмогу» амурским крестьянам было выслано 250 руб., а в 1678 г. они должны были получить из Енисейска через Нерчинск 129 топоров, 100 сошников, 200 кос-горбуш и 200 серпов; в мае 1681 г. из Нерчинска в Албазин для уборки урожая с десятинной пашни власти отправили 150 кос и 150 серпов и обещали помочь лошадьми. Впрочем, по «скаске» приезжавших в Москву албазинцев, все эти посылки поступали в Албазин не полностью.

В 1683/84 г. на покупку одежды для албазинских крестьян казна выделила 86 руб. 20 алтын 173. О незначительности этой помощи, предназначавшейся к тому же для немногих переселенцев, можно судить по челобитной ссыльных. «Ссуда нам давана из твоей, великого государя, казны небольшая, — писали они, — даваны были кони старые и жеребята молодые, ни в соху, ни в борону не годились, и с нужи многие у нас перепропали; а ральники даваны нам старые и ломаные. И мы... имали кони в долги у торговых людей дорогою ценою, рублев по двенадцати и болши, а ральники рубли по три... И ныне нам, бедным, долгов стало платить нечем, многие стоим на правеже и окупиться нечем, место стало украйное, всячина дорога» 174. Основная масса земледельцев вынуждена была обзаводиться всем хозяйственным инвентарем и скотом самостоятельно

Как ни труден был для русских переселенцев процесс освоения берегов Амура, к 80-м годам успех их хозяйственной деятельности становился очевидным. Именно это. обстоятельство обусловило возможность дальнейшего сельскохозяйственного освоения северных притоков Амура, прежде всего бассейна Зеи, и позволило местным властям создать в глухих таежных районах Северного Приамурья ряд спорных пунктов для сбора ясака. В отличие от 50-х годов, когда в русское подданство переходило население, обитавшее собственно по берегам Амура вплоть до его устья и в низовьях Сунгари и Уссури, в 70-х — начале 80-х годов этот процесс охватил северные притоки Амура — Зею и ее приток Селемджу, Бурею и Амгунь. Тем самым создавалась взаимосвязь между действиями властей Албазина и Удского острога.

[46]

[ФОТО]

Пороховницы албазинцев (материалы раскопок С. В. Глинского в Албазине 1975 г.)

Перспективность освоения Зеи была выяснена в конце 70-х — начале 80-х годов. В 1677 г. в верховьях Зеи был основан Верхозейский острог. Вопреки мнению С. В. Бахрушина, русские остроги на р. Зее и ее притоке Селемдже были «зарублены» албазинскими казаками в 1679—1681 годы не «на свой риск» 175, а по указанию нерчинской и албазинской администрации. В июне 1679 г. албазинский приказчик Г. Лоншаков отпустил из Албазина 50 казаков под командой Гаврилы Фролова для дальнейшего «проведывания» р. Зеи. Отряд Г. Фролова на трех дощаниках дошел по Амуру до устья Зеи, поднялся по ней до устья Селемджи, где разделился. Г. Фролов с 30 казаками двинулся вверх по Селемдже и, добравшись к ее верховьям «к заморозу», в устье р. Бысы поставил Селемджинский острог и зимние избы. Несколько выше острога построила промысловое зимовье партия зверопромышленников из 30 человек, пришедшая туда вслед за Г. Фроловым на двух дощаниках. Поход для отряда Г. Фролова оказался тяжелым: казаки «немного все не померли» с голоду. Ровно через год они вернулись в Албазин и привезли 10 сороков соболей, полученных с объясаченных тунгусов; вместо них на Бысу ушел с 30 казаками Иван Кудря.

Другая часть отряда Г. Фролова под начальством Федора Евсеева и Ефрема Григорьева двинулась к верховьям Зеи и за семь недель добралась до Верхозейского острога. С местных тунгусов поступал довольно большой ясак, и в остроге, ежегодно сменяясь, находилось по 20—30 албазинских казаков. После возвращения участники похода сообщили в Албазине, что по берегам Зеи множество пашенных мест и покосов, зато по Селемдже идут черные леса, места лес

[47]

ные, болотистые, каменистые и пашни заводить нельзя 176. По-видимому, именно после этого сообщения в Албазине было решено приступить к расширению амурской пашни. Уже летом 1680 г. в низовья Зеи ушел отряд албазинских служилых людей в 20 человек во главе с Григорием Самойловым. Он построил на Зее, несколько ниже устья Селемджи, в устье р. Долонец (Долонка), острог, посеял озимый «хлебный опыт» и летом 1681 г. вернулся в Албазин, где сообщил, что земля там добрая и на Зее можно поселить до тысячи крестьянских семей 177. Возле Долонского острожка сразу же осели «охочие» пашенные и промышленные люди, пришедшие с Самойловым по своей инициативе 178.

В это же время происходило объясачивание тунгусского населения на Амгуни. В 1680/81 г. якутские казаки из Удского острога прошли на Амгунь, частично объясачили местных тунгусов и выяснили возможности пушного промысла вплоть до ее низовьев. В 1682 г. тунгусы, обитавшие на р. Тугуре, сами просили служилых людей поставить острог у устья р. Немилена, вблизи их рыбных ловель, и собирать с них там ясак. В 1683 г. на Амгуни якутскими и албазинскими казаками и промышленными людьми было основано Дукинское зимовье. По соглашению, заключенному между ясачными сборщиками, ясак с местных тунгусов должен был поступать в Албазин.

Отряд албазинских казаков в этом походе, как и на Зее, возглавлял Г. Фролов. По возвращении он доложил властям, что русское подданство приняли тунгусы шамагиры, обитавшие по Бурее, и тунгусы четелькогиры и дилкагиры, населявшие берега Верхней и Средней Амгуни и междуречье Амгуни и Амура 179.

Инициатива нерчинских и албазинских властей по освоению бассейна Зеи была поддержана Сибирским приказом. В феврале 1681 г., когда Г. Самойлов зимовал на Зее, нерчинский воевода Ф. Д. Воейков получил из Москвы грамоту, согласно которой ему вменялось в обязанность провести детальное описание бассейнов Зеи и Селемджи и поставить острог на Селемдже. Выполнение этой задачи было возложено в апреле 1681 г. на нерчинского сына боярского Игнатия Милованова. На р. Зее, выше Долонского острога и ниже устья р. Бирясвы (Брянты), против Бабак-озера он построил новое ясачное Зейское зимовье и в феврале 1682 г. прислал в Нерчинск «чертеж» и описание зейских острогов, ясачных зимовий и пахотных угодий по Зее и Амуру, которые были тотчас направлены в Москву. Данные этого «досмотра» совпадали с наблюдениями Г. Фролова и Г. Самойлова. О Зее, ее низовьях и землях, тянувшихся от Албазина вниз по Амуру, И. Милованов писал: «А по Зие в среднем и в верхнем улусах пашнишки были небольшие неугодны... а от Зии и от Амура за лугами ниже Томы реки ялани сильныя болыния, нисповедимыя, сильно добрыя хлебородный места, подобны сибирским яланям, мочно завести болыния пашни, населитца пашенных крестьян тысяча и болши; а ялани преж сего напахиваны и для мельнишного строения речки в яланях есть...» 180

[48]

Использовать результаты этих изысканий на Зейско-Буреинской низменности не позволило вторжение маньчжурских войск на Амур в 1683 г.

К этому времени в Забайкалье и Приамурье, по ориентировочным подсчетам, русское мужское население превышало полторы тысячи человек (в Селенгинском, Телембинском острогах, Нерчинске и Албазине служило не менее 600 казаков; какое-то количество их было в Удинском, Баргузинском, Верхне-Ангарском, Баунтовском, Еравненском, Иргенском острогах. В низовьях Селенги, около Селенгинского острога, жило до 50 крестьянских семей, в районе Албазина — более 300; небольшое число крестьян осело также под Удинском и Нерчинском. Кроме того, в Забайкалье и на Амуре числилось свыше 500 промышленных и «гулящих» людей).

Большую часть их составляли мирные переселенцы. Известно, что у русских амурцев были семьи; в районе Албазина насчитывалось несколько сот женщин и детей.

Вся территория собственно Амурского бассейна и северных притоков Амура в 1684 г. была выделена из Нерчинского уезда и вошла в состав самостоятельного воеводства с центром в Албазине. Границы Албазинского уезда формировались" в процессе принятия русского подданства местным населением и создания на Амуре русскими переселенцами сельского хозяйства начиная с середины XVII века до 80-х годов. Южные пределы его проходили по Амуру (от слияния Аргуни и Шилки до Амурского лимана) и низовьям Сунгари и Уссури, а северные — по верховьям Зеи, Уды, Селемджи и левых притоков Амгуни. В 80-х годах представители русской администрации постоянно осуществляли свои функции по Амуру вплоть до устья Бурей и на всех северных амурских притоках, за исключением низовьев Амгуни.

С образованием Албазинского уезда окончательно сложилась система административного управления Сибири, присоединение которой с политической точки зрения было неразрывно связано с процессом ее стихийного заселения русским народом и внедрением новых форм хозяйства.

[49]

Цитируется по изд.: Александров В.А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). Хабаровск, 1984, с. 34-49.

Примечания

105. См.: Книга Большому чертежу, с. 184—188; Атлас географических открытий в Сибири и в Северо-Западной Америке XVII—XVIII веков. М., 1964; Андреев А. И. Указ соч., с. 25 и сл.; Гольденберг Л. А. Семен Ульянович Ремезов. М., 1965, с. 89 и др.

106 Б о д н а р с к и й М. С. Очерки по истории русского землеведения, т. 1. М., 1947, с. 46, 52; С ловцов П. А. Указ соч., с. 53.

107 Полевой Б. П. Указ, соч., с. 36.

108 Титов А. Указ, соч., с. 110—111.

109 Там же, с. 214—215.

110 Т а м же, с. 57—101. Дату написания этого произведения можно установить по упоминанию в тексте 7191 года, т. е. 1682/83 г., и по указанию на существование Албазинского острога, который был оставлен русскими в 1690 г. (с. 8 6 , 90).

111 ДАИ, т. II, № 72.

112 Титов А. Указ, соч., с. 90—91.

113 Шунков В. И. Указ, соч., с. 194—195; Кашик О. И. Из истории заселения Иркутского уезда в XVII — начале XVIII в.— Ученые записки Иркутского государственного пединститута, вып. XVI. Благовещенск, 1958, с. 238.

114 Шунков В. И. Указ, соч., с. 195.

115 ДАИ, т. XI, СПб., 1869, № 34.

116 Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. СПб., 1882, с. 124—127 (далее — Путешествие через Сибирь... Спафария).

117 Т а м же, с. 162; ЦГАДА, Иркутская приказная изба, д. 78, л. 35.

118 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 1045, л. 1—5.

119 Там же, стб. 974, ч. II, л. 171—173; кн. 583, л. 210—241.

120 ЦГАДА, Иркутская приказная изба, д. 23, л. 54—55.

121 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 1355, ч. I, л. 158—164; Путешествие через Сибирь... Спафария, с. 138.

122 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 241, л. 1, 2.

123 РКО, т. 1, № 75, с. 195.

124 А н д р и е в и ч В. К. Указ, соч., с. 28.

125 Шунков В. И. Указ, соч., с. 195—199.

126S ДАИ, т. XI, № 21/11.

127 Там же.

128 Шунков В. И. Указ, соч., с. 216—217.

129 ДАИ, т. VIII, СПб., 1862, № 109.

130 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 255, ч. И, л. 419—421.

131 Путешествие через Сибирь... Спафария, с. 140; Л е о н т ь е в а Г. А. К вопросу об образовании постоянного служилого населения в Восточной Сибири во второй половине XVII — начале XVIII в. Нерчинский уезд.— Вопросы истории социально-экономической и культурной жизни Сибири и Дальнего Востока, вып. 2. Материалы первой научной конференции Института истории, филологии и философии и секции исторической географии Новосибирского отдела Географического общества СССР. Ротапринт СО АН СССР. Новосибирск, 1968, с. 43—47, 49, 51; ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, л. 24—31.

132 ЦГАДА, Нерчинская приказная изба, д. 1, л. 14—15.

133 Там же, д. 13, л. 23.

134 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 1355, ч. 1, л. 112—140.

135 ЦГАДА, Нерчинская приказная изба, д. 19, л. 59—61.

136 С л о в ц о в П. А. Указ, соч., с. 47; Бахрушин С. В. Указ, соч., с. 155; Титов А. Указ, соч., с. 48.

137 С ловцов П. А. Указ, соч., с. 101; Андриевич В. К. Указ, соч., с. 40.

138 А л е к с а н д р о в В. А. Народные восстания в Восточной Сибири во второй половине XVII в., с. 275.

139 Историю Н. Р. Черниговского в искаженном виде передает также Ю. Крижанич. По его словам, жертвой Л. А. Обухова была не жена, а сестра Н. Р. Черниговского. См.: Титов А. Указ, соч., с. 213.

140 Яковлева П. Т. Указ, соч., с. 57.

141 Паршин В. Поездка в Забайкальский край, ч. II. М., 1844, с. 138.

142 Александров В. А. Материалы о народных движениях в Сибири в конце XVII в. — Археографический ежегодник за 1961 год. М., 1962, с. 346.

143 А н д р и е в и ч В. К. Указ, соч., с. 234; Словцов П. А. Указ, соч., с. 101—102; Паршин В. Указ, соч., с. 64—65.

144 ЦГАДА, Нерчинская приказная изба, д. 1, л. 5—9.

145 Паршин В. Указ, соч., с. 137—140.

146 Бантыш-Каменский Н. Дипломатическое собрание дел между Российским и Китайским государствами с 1619 по 1792 год. Казань, 1882, с. 22—23.

147 Шунков В. И. Указ, соч., с. 196—197.

148 Яковлева П. Т. Указ, соч., с. 57, 58.

149 Там же, с. 56, 57.

150 Статейный список посольства Н. Спафария в Китай.— Вестник археологии и истории, издаваемый археологическим институтом, вып. XVII. СПб., 1906, отд. II, с. 178.

151 Яковлева П. Т. Указ, соч., с. 58.

152 ДАИ, т. VIII, № 110, с. 349.

153 ДАИ, т. XII, СПб., 1872, № 2.

154 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, л. 31.

155 О г о р о д н и к о в В. И. Туземное и русское земледелие на Амуре в XVII в., с. 63; Долгих Б. О. Указ, соч., с. 581; Яковлева П. Т. Указ, соч., с. 62.

156 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 1355, ч. 1, л. 54—58.

157 Т а м же, стб. 720, л. 31 и сл.; стб. 973, л. 89 (столбец с разбитой пагинацией); Нерчинская приказная изба, д. 29, л. 15—16; Паршин В. Указ, соч., с. 62, 146.

158 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 973, л. 14, 53, 83; Огородников В. И. 

Туземное и русское земледелие на Амуре в XVII в., с. 59; Грум-Гржимайло Г. Е. Описание Амурской области. СПб., 1894, с. 65.

159 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 1588, ч. 1, л. 72; Нерчинская приказная изба, д. 24, л. 48—51.

160 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, л. 34—35.

161 Там же, стб. 1355, ч. I, л. 160; ч. И, л. 260—265.

162 Там же, стб. 973, л. 3—5, 15, 19, 58, 91, 92; Нерчинская приказная изба, д. 26, л. 84—85.

163 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, л. 34—35; стб. 973, л. 69, 70, 89;  стб. 974, ч. II, л. 129 г—е; стб. 1355, ч. 1, л. 159; ДАИ, т. X, СПб, 1867, № 57.

164 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, л. 83—93.

165 О г о р о д н и к о в В. И. Туземное и русское земледелие на Амуре в XVII в., с. 59; Шунков В. И. Указ, соч, с. 202.

166 ДАИ, т. XII, № 12/V.

167 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 965, ч. II, л. 296—300.

168 Там же, стб. 937, л. 85.

169 ДАИ, т. VIII, № 101; т. IX, СПб, 1865, № 104.

170 ДАИ, т. X, № 57.

171 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 973, л. 12.

172 Шунков В. И. Указ, соч, с. 355.

173 ЦГАДА, Нерчинская приказная изба, д. 6 , л. 59, 60, 67; д. 8 , л. 1, 11—12; Сибирский приказ, стб. 974, ч. II, л. 129 ж—з.

174 ДАИ, т. X, N2 57.

175 Бахрушин С. В. Указ, соч, с. 155.

176 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, л. 36, 37, 69—72, 83—93; Словцов П. А. Указ, соч, с. 122.

177 ЦГАДА, Сибирский приказ, стб. 720, 83—93; Нерчинская приказная изба, д. 8 , л. 33—34.

178 ДАИ, т. XII, СПб, 1872, № 2.

179 ДАИ, т. X, No. 78/1, III, с. 342, 343, 346, 347; т. XII, № 8 .

180 ДАИ, т. VII, СПб, 1859, № 74/ХХШ; т. IX. № 104; Вестник Русского Географического общества, СПб, 1853, ч. 7, II, с. 37—41.