Город, являющийся безусловным благом и инструментом прогресса с точки зрения большинства светских теоретиков государства, не был таковым с точки зрения Библии. С точки зрения Священного писания, первые люди, хранившие воспоминание о Рае, жили вне города. Вавилон — явление с богословской точки зрения очевидно негативно окрашенное и куда более обширное, чем географический пункт в Древнем Междуречье. Блаженный Августин, сочинения которого во многом сформировали европейское Средневековье, рассуждая о Граде Божием, имел в виду Церковь, а отнюдь не земную гражданскую общину, обосновавшуюся в городской черте. Впрочем, и применительно к Граду Божиему он употребляет слово civitas, неизбежно сравнивая церковь с античным полисом.

Расцвет культуры классической Античности был связан с полисом — моделью города как сообщества свободных людей, договаривающихся между собой о правах, обязанностях и распределении ролей. Для Древней Греции именно система полисов была несущей политической конструкцией: полис и был государством. Концепция страны как территории возникла скорее на Древнем Востоке и греками поначалу воспринималась как чуждая. И даже когда фаланги Александра Македонского покорили Персидскую империю, первым, что принесли греки в покоренные страны, был полис. Он же продолжал играть важнейшую роль в системе римского государства — тоже полиса, раздвинутого до пределов мировой империи.

Город и государство в разные эпохи дополняли друг друга, но всегда оставались до известной степени противоположными концептами. Полис как идея противостоял военным империям, средневековый город с его свободами, ремесленными цехами, купеческими гильдиями и собственными законами — власти феодального сеньора, город нарождающегося третьего сословия — короне и военной аристократии. Именно город лежал в основе идей большинства европейских утопистов — от Мора и Кампанеллы до Фурье и Оуэна.

Французская революция изобрела нацию, как бы понизив политическое значение города как хранителя свобод: важной стала прежде всего принадлежность к стране.

Но именно город был тем тиглем, в котором выплавлялись и сами нации, и воодушевлявшие их передовые и не очень политические идеи. Политическая значимость города сохранилась, фундаментально — все по той же причине: высокой концентрации разных людей в одном месте. Договариваться в городах удобно было не только о торговле, но и о самом мироустройстве. Вести политическую борьбу в печати, парламенте и на улице можно было только в городах. Социалисты XIX века видели в городе машину, производящую прогресс вопреки косному государству, а консерваторы распознавали в них фактор опасности и потенциальный источник нестабильности, что не раз подтверждалось в ходе европейских революций.

Сейчас города являются главными двигателями экономики, что придает им большой вес в политической жизни стран. Агломерации с населением, сопоставимым с населением крупного государства, формируют значительную долю ВВП, влияют на национальную политику и де-факто располагают значительно более широкой автономией, чем когда-то римские полисы. Это становится проблемой, когда города из форпостов развития становятся машиной депопуляции остальной страны, источником перекоса в системах пространственного развития, финансов и налогообложения. Гипертрофированный город, стремящийся к бесконечному расширению, становится самодовлеющим, издержки городской жизни возрастают, а преимущества жизни в нем начинают оборачиваться своей противоположностью. Такие процессы возвращают в публичное поле концепцию Вавилона как лишенного нравственных координат города, претендующего на глобальность. Это не выглядит оптимистическим вариантом будущего, поэтому неудивительно, что творческий поиск начинает разворачиваться к восстановлению роли малых и средних городов и переосвоению внегородских пространств.

Иван Сухов