Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAЧто позволено гению...
Сергей Викторович Мейен (1935—1987)
Приходилось наклоняться, даже становиться на колени возле постели, на которой он лежал. Чтоб услышать шелест слов умирающего. Сережа явно обрадовался нашему приходу — ведь мы давно не виделись, и, как мне кажется, не по моей вине.
1. Сон об эволюции
В 80-е годы жизнь разворачивалась как-то так, что между нами появилась недосказанность. Это было связано, видимо, и с его деятельностью в последние годы его жизни. Он оказался в центре компании, которая, как добродушно, но и без одобрения выражался Игорь Крылов, "развлекалась тем, что дергала Дарвина за бороду".
Попытки объясниться с обеих сторон были. Ведь Сережа неоднократно подчеркивал, сколь важным для него этапом именно в его деятельности теоретика-эволюциониста было мое появление в ГИНе в начале 1967 года в качестве "змея-искусителя" от журналистики. Не сразу, с какой-то поначалу робостью Сергей согласился стать автором "Знание-сила", который я представлял и в котором неуклонно строил нечто тогда новое: отдел наук о Земле. Мейену предназначалась роль одного из краеугольных камней в этой стройке. Конечно, он боялся возможных обвинений со стороны коллег — и сторонников и противников — в профанации науки, в "дешевом пиаре", как сейчас бы сказали. Но — решился. И это с самого начала носило характер восстания.
Он уже начал что-то писать (первую статью — вместе с Инной Добрускиной), осмелел и пошел со мной по институтским единомышленникам уговаривать их составить ему компанию в этом рискованном предприятии. Он познакомил меня с необыкновенно обаятельным, каким-то уютным и домашним Игорем Крыловым, сам изложил, зачем я в институте и чего я хочу, и вдруг необычайно страстно и энергично воззвал:
— Давай, Игорь, решайся. Я уже. Ты же понимаешь, тут мы можем сказать все, что думаем. Саша гарантирует... А так, с этими заградотрядами рецензентов проваландаемся, пока сами не прокиснем и не станем, как они... Ведь они из-под себя не будут пускать до последнего... (Передаю, разумеется, решительный смысл и хлесткий, мейеновский тон сказанного, без гарантии дословности).
Получив после первых же публикаций 1967-68 гг. широчайший отклик, как от коллег-палеонтологов, так и целого сообщества "разгневанных молодых людей", в основном, кандидатов наук из самых разных областей знания, по самым разным причинам не удовлетворенных карьерно и идеологически, Мейен быстро начал ощущать себя лидером этого сообщества, что, в свою очередь, определило приоритеты его философской и биологообщетеоретической, науковедческой деятельности, пожалуй, до конца его жизни. Он всей душой желал и меня видеть в толпе этих приближенных, в вихре каких-то семинаров и симпозиумов, устремленных, помимо "дерганья Дарвина за бороду" к каким-то системным обобщениям, несущим в себе зерно бунта против официального "идеологического" советского дарвинизма, но, пожалуй, со временем все более за реабилитацию креационизма . Это выражалось всяко. Вдруг однажды он предложил нам с Люсей... повенчаться (у нас уже было двое детей). Мою заминку с ответом он истолковал было по-своему: мол, ясно, тебе, совжурналисту это повредить может, так я гарантирую, священник будет проверенный, наш, из настоящих ученых и интеллигентов. Боясь его, искренне верующего, обидеть, я отвечал шутливо-уклончиво, может быть, напрасно. Для меня, безрелигиозного, потомка двух бабок социалисток и двух дедов социалистов, прекрасно знавших мир церкви изнутри (прадеды были поповского звания), задолго до революции выстрадавших (дед был в ссылке, бабка сидела в Петропавловской крепости) свое право на вольномыслие, свирепость соввласти по отношению к "поповщине" хоть и была столь же отвратительной, как и коллективизация и Гулаг, конкретно в случае как венчания, так и естественных наук в самой основе ровно ничего не меняла. Официальный большевистский атеизм для меня давно был формой религии, непримиримой к иным верованиям, как к конкурентам (что в конце концов и вылилось в мою публикацию о соцреализме в "Новом мире" в 1988 году (№9). "Попытки синтеза" церковно-библейского и свободного естественно-научного взгляда на природу я воспринимал всегда, скорее, как шаги от науки. И если в устах Мейена (и пока я был его редактором) такого рода "синтез" не шел дальше энергичной и часто результативной попытки извлечь пользу для той же науки из построений таких талантливых идеалистов, как Вернадский, Берг, Любищев, де Шарден, Дриш, то где-то рядом с Мейеном все более происходило и нечто совсем иное. И хотя в каждом конкретном случае моих претензий к этим "издержкам" Мейен всегда соглашался, что не все благополучно в его стане, он всякий раз смущенно торопился перевести разговор на другое. Впрочем, однажды он все же как бы в ответ повинился:
— Знаешь, мне такой сон приснился, неспроста, наверное. Будто крутит Н. (один из ретивого нового окружения Мейена, наиболее настойчиво дергавший корифея теории эволюции за бороду) ручку мясорубки. А из мясорубки лезет такая... каша, без структуры и смысла. А Н. и говорит будто бы мне: "Вот видишь, никакой эволюции-то и не было!" Раз такой сон приснился, видно, совесть моя заговорила. Ты прав, что-то там у нас не так. Я подумаю, надо это все скорректировать.
Разговор меня ужасно обрадовал, но из него ничего не проистекло.
Не дождавшись, я сам выступил в печати (это было уже в 80-х) с рядом статей против половодья антидарвинизма, расцветшего с опорой на — увы — редактированные мной некогда работы Мейена и даже на мои собственные книги, написанные под его влиянием и им одобренные. Примирительный мейеновский "принцип сочувствия" и пропагандируемый им "новый синтез" огромный уже отряд безграмотных и (или) недобросовестных невежд от науки и журналистики с ликованием интерпретировал не только как исторический крах теории эволюции, но и как сигнал для перехода к новой "биологии", основанной на биополе, телепатии и телекинезе. На страницах печати функционеры Союза писателей и Академии наук открывали "тайны" мира махатм, то ли пассажиров, то ли пилотов летающих тарелок (чуть копнув, я быстро обнаружил, что за этим стоит интерес, к примеру, партбюро Союза писателей к созданию Дома творчества для "элиты советской литературы" в Кулу, в усадьбе Рерихов, и в Эсалене, "институте" в Калифорнии, занятом реинкарнацией и путешествиями сознания в космосе и во времени под влиянием ЛСД и массового гипноза.) Все это было закономерно (близилась перестройка), многие ясные умы смутились. Поток жизни выпадал из терявших жесткие очертания берегов, надо было учиться рулить самим, в разные стороны, каждому — своей лодкой, и это было мучительно не только из-за приближавшегося всеобщего ограбления и массового обнищания.
2. Что позволено гению...
Со мной было все ясно и просто: часть знакомых перестала быть таковыми, и это была та часть, о которой не стоило жалеть. Мейену же, по-видимому, пришлось объясняться с приближенными "системщиками", внушавшими Сергею, что во главе с ним они еще одним усилием коллективной мысли вот-вот построят новую супернауку, куда номогенез Берга и Любищева, кое-что из обрезанного дарвинизма, вдохновенная телеология де Шардена, откровения отцов церкви и последние "достижения" шаманов и филиппинских хилеров войдут как кирпичики. Некоторые из них, и раньше-то чуявшие во мне чужака, теперь воспринимали мои залпы со страниц "Литературки" при позднем Чаковском достаточно болезненно. Иногда я чувствовал неодобрение Сергея моей активности (оно выражалось исключительно в старании не упоминать каких-то моих статей). Иногда - одобрение и даже солидарность. В те годы он по крайней мере дважды явно выступил на моей стороне. Один раз, когда я рассказал ему, как мне совершенно случайно попала на рецензию рукопись научно-популярной книги двух кандидатов наук, геологов из ВСЕГЕИ. Ребятам не повезло. Я сразу опознал в том "сочинении" огромные цельностянутые куски из моей опубликованной книжки, а также из переводной книги японских геофизиков Такеучи и Уэда (под видом собственного научного глубокомыслия). Сергей хорошо знал тогдашнего директора ВСЕГЕИ и при случае по-товарищески обратил его внимание на внеслужебное пиратство его подчиненных. Приехав из Ленинграда, он грустно сообщил мне, что, наверное, напрасно трепыхается со своим "принципом сочувствия". "Друг и единомышленник" Сергея чрезвычайно нелестно и резко отозвался... о моей персоне. "Вот гад, не дал моим ребятам заработать", — сказал он в мой адрес, и все попытки Мейена объяснить, что существуют законы порядочности, да и просто авторское право, не нашли в "единомышленнике" — большом русском патриоте (со столь же "нерусской" фамилией, как у меня и Мейена) и академическом бонзе — ни малейшего понимания. В другой раз Сергей позвонил мне и сообщил, что упомянутый мной в "Литературке" друг махатм и экстрасенсов, член-корреспондент, в большом академическом собрании, когда ему задали вопрос о его отношении к экстрасенсам и моей статье, во всеуслышание обратил внимание присутствующих на нерусское звучание фамилии Гангнус и дал понять, что это все объясняет: просто вот такой заговор инородцев против истинно русской науки. И собрание это проглотило! В тот раз мне показалось, что Мейен разъярен не на шутку (это бывало редко), ведь и ему прежде приходилось отдуваться за нерусскую фамилию (кстати, мы тогда нашли, что наши фамилии очень похожего франко-германо-голландского происхождения, что позднее отчасти подтвердилось), да и черный рецензент ВАК чуть не на два года задержал утверждение его докторской диссертации за "низкопоклонство перед Западом" — число западных палеоботаников, цитированных эрудитом Мейеном, в строгом соответствии с истинным удельным весом их трудов, сильно превосходило число "русских ссылок".
И все же факт остается фактом. От былых тесно-дружеских отношений, семьями, оставалось мало. Это во все большей мере зависело от супруги, а она, как я понимаю, без применения "принципа сочувствия" отнеслась к нашим расхождениям. От команды "системщиков", объявивших Мейена своим "гуру", он, правда, вскоре тоже сильно отдалился, чему я порадовался, но тут уже дело, как я теперь понимаю, было особое. Сергей понял, что очень болен. И заторопился. В палеоботанике и стратиграфии, где он был поистине велик (и где мало кто мог быть с ним в диалоге и содружестве) надо было сделать последний рывок. Стало не до меронов и не до типологии. И он оказался прав. Сетования былых соратников, что без Мейена некому развивать "учение о меронах" и "типологию", сами себя опровергают. Так не бывает. Истинные открытия носятся в воздухе, их всегда есть, кому подхватить, и если те, кому эти мероны и типология нужны позарез (иначе их потуги оправдать нечем), никак не смогли развить озарение своего вождя, значит, ничего уж такого там и не было.
Оговорюсь. Я не считаю, что Сергей вовсе зря связался с "системщиками"1, тратил время на "мероны" и "типологию". Так же, как не зря Гете опровергал ньютоновское учение о свете, а Ньютон тратил основные силы души на создание истинной теологии. Такой у них, гениев, был путь познания, он был им нужен, как мостки к тому, за что мы их сейчас ценим. Без "меронов" не было бы, возможно, колоссального рывка Сергея в палеоботанике, но это ровно ничего не сулит сегодня эпигонам-меронщикам. Они-то — не гении.
3. В конце тоннеля
Я понял, что Рита позвонила и позвала нас к Сергею (фактически прощаться) по его прямой просьбе. У нас с ним с первого дня знакомства, с весны 1967 года, был установлен какой-то афористично-шутливый стиль разговоров, примерно как у персонажей фильма Ромма "9 дней одного года". И было поразительно, что Сергей, еле произносящий слова, ни разу не сбился с этого стиля и во время того, последнего нашего разговора и, возможно, того же ждал и от меня, но вряд ли я, потрясенный его видом и состоянием, мог тогда соответствовать этому ожиданию. Сергей торопился сказать побольше, пока хватит сил, и успел сказать многое. Что вышла монография по палеоботанике (обрезанная) в "Науке". Он мне ее собственноручно надписал. (чаще тогда писала Рита под его диктовку, а он только подписывал). И что вот-вот она будет в полном виде на английском (кажется, она пришла на другой день, но тогда он уже не вполне осознал этот факт). И вдруг заговорил... о моих публикациях в "Литературке". И о модной тогда теме "жизни после смерти", о пресловутом "свете в конце тоннеля". И без малейшего "шаманства", с какой-то даже поразительной трезвостью и четкостью понимания.
— Я в этом тоннеле теперь по целым дням. Тоннель гигантский, сотни метров в поперечнике, уходящий вперед и назад в бесконечность. Освещен ярко (неясно, чем) там, где я, и темнеющий вдаль.Там, в конце..., нет, ничего там не видно, да меня туда и не тянет. Иногда — такая выемка вроде, в земле, знаешь, какие под шоссе роют, не помню название. Я не иду, не стою, а как бы плыву, меня влечет. При этом нет ни желаний ни любопытства. Просто думаю: сейчас — туда, и плыву туда. Встречаются люди... Странные какие-то. Живые, но меня не видят. Животные попадаются. Я сам себя, тело — вижу, но смутно — плечо еще различаю, руку еле-еле, а ног уже, вроде, и нет. Деревья, трава, кусты. Ручей. Стенки тоннеля или выемки — будто пришлифованные, с окаменелостями. И микроскопа никакого не надо: достаточно простого приближения к стенке, чтобы увидеть микростроение (половину жизни Сергей просидел над бинокуляром). Сейчас мне интересно вспоминать, но там было безразлично, хотя богатство форм необычайное. И еще: если я не плыву вдоль стенки, то сама стенка — плывет, как лента, перед глазами, все новые микроструктуры, с потрясающей отчетливостью. Какие спорангии и кутикулы я там вижу! Иногда меня несет на какой-нибудь выступ над ручьем, вот вот стукнусь, но я спокоен. Меня подносит к самой стенке, вижу все с огромным увеличением, но это как мираж, меня проносит сквозь этот видимый слой, а там — новый коридор, где стены из геологических карт. Их много, очень подробные, великолепно исполненные. Я такие, пожалуй, только в Германии и видел. И опять — сейчас, здесь хочется взглянуть, а тогда, там — все равно. (Записано мной через пару дней после той встречи, запись только что нашел после долгих поисков — А.Г.)
Увидев изумление в моих глазах и невысказанный вопрос, усмехнулся.
— Это морфий, — объяснил он. — Видимо, "тоннель" у всех бывает, кто на больших дозах... Такая форма изменения сознания.
(Потом, пройдя сам через полный наркоз при операции, я побывал в подобном тоннеле и еще раз оценил степень научной точности и четкости естествоиспытателя Мейена, в этом вопросе оказавшегося — перед лицом смерти — на голову выше врачей-профессионалов, растрезвонивших весть о "тоннеле" в совершенно ином духе...)
О своей болезни (рак в последней стадии) говорил много и еще несколько раз поразил меня продуманностью формулировок. Потом я осознал, что он говорил со мной не только как с приятелем, но и как с научным журналистом — вдруг для дела пригодится. Впрочем, он так и сказал: "Тебе пригодится". Вот, пригодилось... А дело превыше всего.
Но вдруг из совершенно случайной как будто фразы я понял, что он, хоть и прощается, но — так, на всякий случай. Свои шансы он оценивал... не помню точно названной им цифры, но не менее чем на 50 на 50... Признаться, я с ужасом осознал, что моя внутренняя оценка этой чудовищной вероятности гораздо ближе к ста...
______________
1Здесь, пожалуй, не место разъяснять, что речь идет именно о "системщиках" в кавычках. Системный, по сути, подход привел Менделеева, биологию (от Линнея до Дарвина), космологию к величайшим открытиям. Системность — не шарлатанство и не профанация, если она не отрывается от принципа развития, эволюции, если она — не вместо, а вместе. И у меня, в годы моей вылазки в сейсмологию, тоже была своя типология механизмов землетрясений... Пример борьбы этих разных подходов к системности — взгляды плоских продолжателей Соссюра, с одной стороны, и Сулейменова, с другой, в случае генезиса слова.
https://hanguest.narod.ru/Freunde/MEje.html
https://doistoria.livejournal.com/6171.html...