Пятого марта 1953 года в Кунцеве умер человек, который последние восемь лет единолично решал, где в мире идёт война, а где нет. Сталин оставил после себя Корею, где два с половиной года без результата перемалывались армии, расколотую Германию, ссору с Югославией, претензии к Турции, разрыв с Израилем и Китай, который был союзником, но не партнёром. Через два года от этого списка мало что осталось. Разбор того, что изменилось сразу, а что только казалось переменой, — хорошая проверка на вопрос, насколько холодная война держалась на одном человеке.

Самое быстрое и самое наглядное последствие — Корея. Переговоры о перемирии в Паньмыньчжоне буксовали с 1951 года на одном вопросе: американцы отказывались принудительно возвращать китайских и северокорейских пленных, не желавших ехать домой. В ноябре 1952 года Вышинский в ООН отверг индийский компромисс, и к весне 1953-го выход из тупика не просматривался. Историк Кэтрин Уэзерсби, первой получившая доступ к советским документам по корейской войне, показала, что затягивание было сознательной политикой Сталина: война связывала американцев, изматывала Китай и делала Пекин зависимым от Москвы. Уже 19 марта, через две недели после похорон, Совет министров СССР принял постановление, которое меняло курс на противоположный: Мао и Ким Ир Сену предлагалось соглашаться на обмен больных и раненых пленных и принять формулу добровольной репатриации через нейтральную комиссию. Чжоу Эньлай, приехавший в Москву на похороны, увёз это решение в Пекин, и 30 марта Китай публично принял то, что отвергал полтора года. Перемирие подписали 27 июля 1953 года. Война закончилась не из-за военного перелома — она закончилась потому, что умер Сталин.

Пятнадцатого марта Маленков, новый председатель Совета министров, заявил с трибуны Верховного Совета, что нет спорного вопроса, который нельзя решить мирным путём, в том числе с США. Это была не просто декларация. В мае 1953 года Москва официально отказалась от претензий к Турции на Карс и Ардаган и от требований по проливам, которые Сталин выдвинул в 1945 году и которые фактически втолкнули Анкару в НАТО. В июле восстановили дипломатические отношения с Израилем, разорванные за три недели до смерти вождя в разгар «дела врачей». Нормализовали отношения с Грецией и Ираном, смягчили тон с Югославией.

Запад на это ответил неоднозначно. Черчилль 11 мая 1953 года в Палате общин призвал к встрече «на высшем уровне» с новым кремлёвским руководством — впервые со времён Потсдама. Эйзенхауэр в апреле произнёс речь «Шанс для мира», но в Вашингтоне, и особенно у госсекретаря Даллеса, преобладало недоверие: советские жесты рассматривали как тактику. Владислав Зубок, автор одной из самых авторитетных работ о внешней политике СССР в холодной войне, называет 1953 год упущенной возможностью: Москва была готова к уступкам больше, чем когда-либо до Горбачёва, а Запад не был готов их принимать.

Самый спорный сюжет первых месяцев — Германия. ГДР к весне 1953 года была в кризисе: форсированное «строительство социализма», объявленное Ульбрихтом летом 1952-го, вызвало бегство сотен тысяч людей на Запад. Второго июня 1953 года Президиум ЦК утвердил документ, который предписывал восточногерманскому руководству свернуть курс: прекратить насильственную коллективизацию, восстановить частный сектор, ослабить давление на церковь. Ульбрихта вызвали в Москву и отчитали. Насколько далеко шли замыслы Берии, который этот «новый курс» продвигал, — вопрос, на который архивы ответа не дают. Протокол заседания Президиума 27 мая, где Германию обсуждали, не сохранился. По воспоминаниям Молотова и Хрущёва, Берия предлагал отказаться от строительства социализма в ГДР и допустить объединение Германии как нейтрального государства. Марк Крамер, детально изучивший документы 1953 года, считает, что обсуждались именно такие варианты, но после ареста Берии 26 июня обвинение в «сдаче ГДР» стало частью дела против него, и отделить реальные намерения от посмертных наветов уже невозможно. Восстание 17 июня в Восточном Берлине, подавленное советскими танками, решило вопрос. Любая торговля Германией после этого означала бы признание слабости, и Москва выбрала удержание. Раздел Германии, который Сталин создал, пережил его на тридцать шесть лет.

Там, где не требовалось признавать поражение, преемники отдавали быстро. В мае 1955 года подписан Государственный договор с Австрией: советские войска ушли из страны в обмен на её нейтралитет. Это единственный случай в холодной войне, когда СССР добровольно вывел армию из занятой в 1945 году европейской территории. При Сталине вопрос десять лет не двигался. В сентябре 1955 года Финляндии вернули военно-морскую базу Порккала — арендованную на пятьдесят лет и оказавшуюся ненужной. В мае того же года Хрущёв прилетел в Белград и фактически извинился перед Тито за разрыв 1948 года, возложив вину на Берию. Белградская декларация признала право на «разные пути к социализму» — формулу, которую Сталин счёл бы ересью. Июль 1955 года — Женевская встреча Эйзенхауэра, Идена, Фора и советской делегации, первая встреча лидеров четырёх держав после Потсдама. Решений она не приняла, но «дух Женевы» на несколько лет стал формулой, означавшей, что переговоры возможны в принципе.

Мао, по собственным позднейшим словам, при Сталине чувствовал себя «как сын перед отцом». Хрущёв в 1954 году приехал в Пекин с дарами: Советский Союз возвращал Порт-Артур, передавал Китаю свои доли в совместных компаниях в Синьцзяне и Маньчжурии, расширял программу помощи в строительстве промышленности. Молотов и Чжоу Эньлай на Женевской конференции 1954 года по Индокитаю работали как равные партнёры, и именно китайская дипломатия во многом определила раздел Вьетнама. Но эта же эмансипация заложила раскол. После доклада Хрущёва на XX съезде в 1956 году Мао увидел в осуждении Сталина угрозу собственному положению и повод оспаривать первенство Москвы в коммунистическом мире. Китайские историки, в частности Шэнь Чжихуа, работавший с архивами обеих сторон, прослеживают советско-китайское размежевание именно от 1953–1956 годов: пока Сталин был жив, вопрос о старшинстве не стоял.

Сталин смотрел на мир через схему «двух лагерей», сформулированную Ждановым в 1947 году: кто не с нами, тот против нас, и Неру для него был прислужником империализма. Преемники эту схему отбросили. Осенью 1955 года Хрущёв и Булганин объехали Индию, Бирму и Афганистан; в сентябре того же года через Чехословакию была заключена сделка о поставках оружия Египту. Нейтральные страны из противников превратились в поле борьбы за влияние, и это изменило холодную войну сильнее, чем любые европейские договоры: следующие тридцать лет она шла в Азии, Африке и Латинской Америке. Параллельно шла ядерная гонка. В августе 1953 года СССР испытал первую термоядерную бомбу РДС-6с, и Маленков с трибуны заявил, что у США больше нет монополии на водородное оружие. В марте 1954 года он же сказал, что новая мировая война означает гибель цивилизации, — и через месяц был вынужден взять слова назад под давлением Молотова и Хрущёва. Через год его сняли с поста главы правительства. Американский ответ — стратегия «нового взгляда» и доктрина массированного возмездия Даллеса — тоже родился в 1953–1954 годах. Эпоха, когда оба блока сдерживали друг друга угрозой взаимного уничтожения, началась в год смерти Сталина, и к ней он отношения не имел.

Если подвести баланс, выходит так. Корея, Австрия, Финляндия, Турция, Югославия, Израиль — всё, что держалось на личной воле или личной вражде Сталина, развернулось за два года. Но раздел Германии, советский контроль над Восточной Европой, ядерное противостояние с США — то, что было структурой, а не прихотью, — пережило его без изменений или усилилось. Олег Хлевнюк, автор наиболее документированной биографии Сталина, замечает, что преемники были способны отказаться от наиболее дорогих и опасных затей вождя, но не от самой системы, которая эти затеи порождала. Смерть Сталина не окончила холодную войну. Она перевела её из режима, когда исход зависел от расчёта одного человека, в режим, когда он зависел от баланса двух сверхдержав. Это было менее непредсказуемо и, как показали следующие десятилетия, ненамного безопаснее.