В советской экономике, где зарплата была расписана тарифной сеткой, а частный наём считался преступлением, существовали люди, которые за лето зарабатывали столько, сколько инженер получал за два года. Их называли шабашниками. Они строили коровники, зернохранилища и клубы по всей стране, государство в них нуждалось и одновременно сажало их в тюрьму, а соседи завидовали и презирали. Это редкий случай, когда советское общество ненавидело тех, без кого не могло обойтись.

«Шабашить» в русском языке означало прекращать работу: у Даля «шабаш» — конец труда, отдых. Отсюда выросло второе значение: работа на стороне, после основной, «шабашка». К 1960-м годам слово закрепилось за конкретным явлением — сезонными бригадами, которые нанимались к колхозам и совхозам по договору, строили объект за два-три месяца и получали за него сразу всю сумму. Параллельно ходило слово «калым» с тем же смыслом, но «шабашник» оказалось живучее и к 1980-м попало в газеты, фельетоны и постановления.

Советская деревня в 1960–1980-х годах была гигантской стройкой, которую некому было вести. Государственные строительные организации — межколхозные «Межколхозстрои», ПМК, сельские строительные тресты — хронически не справлялись с планом: не хватало рабочих, техники, материалов, а главное, мотивации. Председатель колхоза, которому к осени нужен был новый коровник на четыреста голов, стоял перед выбором: ждать государственного подрядчика годами или найти бригаду, которая сделает всё за одно лето.

Бригада находилась. Обычно это было десять-пятнадцать человек во главе с бригадиром, который умел договариваться. Юридическое основание существовало: Примерный устав колхоза 1969 года позволял хозяйствам привлекать работников со стороны по трудовым соглашениям. Колхоз заключал договор подряда, оформлял шабашников временными рабочими, а деньги проводил по статьям строительства. Схема была полузаконной: наём формально разрешён, но размер выплат, способы приёмки работ и происхождение материалов почти всегда шли вразрез с инструкциями.

География была устойчивой. Экономисты новосибирского журнала «ЭКО», одного из немногих изданий, которые в 1980-х всерьёз изучали теневые формы труда, отмечали, что основной поток бригад шёл с Западной Украины, из Армении, Чечено-Ингушетии и Дагестана — регионов с избыточным сельским населением и традицией отходничества. Вторым источником были города: инженеры, учителя, научные сотрудники и студенты, у которых был летний отпуск и желание за два месяца заработать на кооперативную квартиру или машину.

Главный факт о шабашниках — деньги. Средняя зарплата в СССР в 1975 году составляла около 146 рублей в месяц, в 1985-м — около 190. Шабашник за сезон, то есть за два с половиной — три месяца непрерывной работы по двенадцать-четырнадцать часов, привозил домой от одной до трёх тысяч рублей. Бригадир — больше. В удачный год и на сложном объекте суммы доходили до четырёх-пяти тысяч на человека. Это не легенда: такие цифры называли сами колхозные бухгалтерии в материалах проверок, и их же приводили социологи, опрашивавшие бригады.

Для сравнения: автомобиль «Жигули» ВАЗ-2101 стоил 5500 рублей, кооперативная двухкомнатная квартира — 6–8 тысяч, цветной телевизор — 600–700. Один сезон у шабашников закрывал то, на что государственный служащий копил десятилетие.

Откуда брались деньги? Колхозы в 1970-х стали получать значительные средства на капитальное строительство, а расценки по договорам подряда никто жёстко не контролировал. Председатель готов был платить за коровник вдвое дороже сметы, потому что без коровника он не выполнял план по молоку и терял должность. Экономист Татьяна Заславская в известном новосибирском докладе 1983 года описывала эту логику как общую черту советского хозяйственного механизма: формальные правила делали невозможным выполнение формальных задач, поэтому система держалась на неформальных договорённостях.

Американский экономист Грегори Гроссман, введший в оборот понятие «второй экономики СССР», относил шабашников к её легальному краю: они не воровали и не спекулировали, они продавали собственный труд по рыночной цене там, где государство не могло предложить ничего. Проблема была в том, что в советской системе рыночная цена труда сама по себе считалась нарушением.

Уголовный кодекс РСФСР предусматривал ответственность за частнопредпринимательскую деятельность и коммерческое посредничество, и бригадиров периодически привлекали именно по этим статьям, особенно если следствие находило, что бригада использовала колхозную технику или материалы. Но чаще били не по шабашникам, а по председателям: за «необоснованные выплаты», за завышение расценок, за нарушение финансовой дисциплины. Председатель рисковал партбилетом, шабашник — сроком, и обе стороны это понимали. Отсюда постоянная составляющая отношений: бригадир платил председателю или главному инженеру, и для ОБХСС это была самая удобная точка входа.

Пик давления пришёлся на 1986 год. В мае ЦК КПСС и Совет Министров приняли постановление об усилении борьбы с нетрудовыми доходами, следом вышел соответствующий указ Президиума Верховного Совета. Кампания ударила по всем, кто зарабатывал вне ведомости: по частным извозчикам, репетиторам, торговцам с огородов и по шабашникам. Разгоняли бригады, колхозам запрещали подписывать договоры, деньги на счетах замораживали. Через год та же власть приняла Закон об индивидуальной трудовой деятельности, а в 1988-м — Закон о кооперации, и те же бригады стали легально регистрироваться как строительные кооперативы. Это один из самых наглядных разворотов перестройки: явление, которое годами считалось преступлением, за восемнадцать месяцев превратилось в поощряемую инициативу.

Нелюбовь к шабашникам была устойчивой и многослойной.

Первый слой — деньги. В обществе, где зарплата слесаря и завотделом отличались в два раза, человек, за лето зарабатывавший годовой оклад доцента, вызывал не уважение, а подозрение. Ни один советский человек не верил, что столько можно заработать честно, и в этом смысле его интуиция была не так уж далека от истины: без «отката» председателю, без списанных материалов и без приписок в актах приёмки бригада действительно редко обходилась.

Второй слой — идеологический. Официальная пропаганда десятилетиями объясняла, что труд в СССР не товар, а дело чести. Шабашник был живым опровержением этого тезиса: он торговал трудом открыто и дорого. Фельетоны в «Крокодиле» и «Литературной газете» рисовали его рвачом в кепке, который приезжает на «Волге» к бедному колхозу и выставляет счёт.

Третий слой — качество. Шабашники строили быстро, и в этой скорости было больше спешки, чем мастерства. Коровник, сданный к 1 сентября, через три зимы мог потребовать капитального ремонта. Для местных это был аргумент: приезжие хапнули и уехали, а нам тут жить.

Четвёртый слой — этнический, и о нём в советских газетах писали эзоповым языком. Бригады с Кавказа и из западных областей воспринимались в русской деревне как чужие, зарабатывающие на местной бесхозяйственности. Это было несправедливо по существу: бесхозяйственность создавали не они, а заполнили пустоту, которую оставило государство. Но раздражение искало ближайшую мишень.

И наконец, зависть в чистом виде. Шабашники зарабатывали деньги трудом, которого большинство сограждан не хотело и не могло выдержать: без выходных, без техники безопасности, без больничных, в чужом районе, с ночёвкой в вагончике. Но видели не труд, а результат.