«Доктрина Тухачевского» — это не единый документ, а комплекс идей: ставка на наступательную войну на чужой территории, массовые механизированные корпуса и «глубокие операции» без стратегических резервов. Сторонники этой линии считали, что Красная армия классово однородна, а потому обязана первой нанести удар по капиталистической стране — и тогда тамошний пролетариат восстанет и сметёт буржуазию. Если бы эта логика осталась без изменений к 1941 году, вермахт разгромил бы РККА быстрее, чем это произошло в реальности. Но главная проблема не в том, что доктрину «не приняли». Главная проблема в том, что реальная армия к 1941 году оказалась зажата между двумя крайностями: старой наступательной теорией и половинчатым разворотом к обороне.

Сам Тухачевский не писал единого программного документа под таким названием. Термин сложился в историографии и публицистике для обозначения совокупности его взглядов на характер будущей войны. В основе лежала «классовая стратегия»: Красная армия — армия нового типа, потому что она классово однородна, а вооружённые силы «потенциального противника» имеют смешанный классовый состав и потому неоднородны. Отсюда следовал вывод: РККА обязана первой нанести могучий удар по капиталистической державе — и тогда рабочий класс в её тылу восстанет и сметёт буржуазию.

Это не было абстрактным теоретизированием. В 1920 году под Варшавой Тухачевский уже пытался реализовать именно этот сценарий: наступать без стратегических резервов, рассчитывая на восстание польских рабочих. Расчёт не оправдался. Польские рабочие не восстали. Красная армия была разгромлена.

Несмотря на этот провал, «классовая стратегия» оставалась господствующей линией в советской военной теории вплоть до начала Отечественной войны. Она была закреплена в уставах и военных программах.

Параллельно с «классовой стратегией» Тухачевский и его соратники — в первую очередь Владимир Триандафиллов — разрабатывали теорию «глубокой операции». Суть её сводилась к следующему: массированный удар артиллерии и авиации по всей тактической глубине обороны, затем прорыв танковыми и механизированными соединениями в оперативный тыл противника, окружение и уничтожение его главных сил.

Теоретически это была передовая концепция. На практике её реализация требовала того, чего у РККА не было: подготовленных командных кадров, способных управлять массовыми механизированными соединениями в динамике боя; отлаженной связи между танками, пехотой, артиллерией и авиацией; достаточного количества современных танков и самолётов; и, главное, времени на освоение всего этого.

Устав 1936 года, в котором были закреплены идеи глубокой операции, прямо предупреждал: не превращать здоровую доктрину в стерильную догму. Но именно это и произошло. После ареста и гибели Тухачевского в 1937 году и последовавших репрессий «органическое развитие оперативного искусства остановилось почти на три года». Когда началась война, у РККА была теория, авторов которой она не могла назвать, и мифическое прошлое, которое исключало необходимую для совершенствования теории критику.

У «доктрины Тухачевского» был серьёзный теоретический противник — Александр Свечин. Он отстаивал «стратегию измора»: не навязывать генеральное сражение сразу, а изматывать противника, опираясь на экономическую мощь и территорию, избегать авантюрных наступательных операций без достаточных резервов.

Тухачевский обвинял Свечина в «упадочничестве», в непонимании марксизма и в переоценке силы капиталистических государств. Свечин был вынужден прекратить активную теоретическую работу, а в 1937 году погиб. Его идеи — о необходимости стратегической обороны, о важности резервов, о «стратегии измора» — оказались вычеркнуты из официальной военной мысли.

Это имело последствия. Когда вермахт нанёс удар 22 июня 1941 года, советское командование действовало по предвоенным планам, которые предполагали наступательные действия в ответ на агрессию. Вместо организованной стратегической обороны — а её просто не готовили в нужном объёме — начались хаотичные контрудары, которые привели к окружению и уничтожению целых армий.

Если понимать под «принятием доктрины Тухачевского» буквальное следование её исходной логике — без стратегических резервов, с расчётом на восстание пролетариата в тылу врага, с наступательными операциями с первых часов войны — то результат был бы катастрофическим.

Первое. Вермахт в 1941 году обладал качественным превосходством в управлении войсками, связи и боевом опыте. Советские механизированные корпуса, созданные по довоенным штатам, были многочисленными, но неповоротливыми и плохо управляемыми. Бросать их в наступление без надёжного тылового обеспечения и без резервов означало бы их быструю гибель в окружениях.

Второе. Расчёт на «восстание немецкого пролетариата» был не просто ошибочным — он был опасным. В реальности 1941 года нашлись политруки, которые отказывались стрелять по «германскому пролетариату в фашистской форме», ожидая, что вот-вот начнётся революция. Если бы такие настроения были официальной доктриной, сопротивление вермахту могло быть парализовано ещё до того, как оно началось.

Третье. Игнорирование обороны. Тухачевский считал позиционную войну признаком плохо подготовленной армии. Но в 1941 году Красной армии пришлось обороняться — и она не была к этому готова ни в плане инженерных укреплений, ни в плане тактики. Если бы оборона считалась «недостойной» формой боя, ситуация была бы ещё хуже.

Самое важное, что нужно понять о «доктрине Тухачевского», — её не отвергли. Её законсервировали. После 1937 года официальная военная мысль продолжала декларировать наступательные принципы, но не имела возможности их развивать. Устав 1936 года оставался в силе, но его авторы были мертвы или в лагерях. Молодые командиры, выдвинувшиеся на освободившиеся места, не имели достаточной подготовки для реализации глубоких операций.

К 1941 году в армии формально действовала наступательная доктрина, но фактически не было отработанной системы её применения. Войска учились наступать, но не учились отступать и обороняться. Командиры знали теорию глубокого боя, но не имели практики управления механизированными соединениями в реальных условиях.

Именно этот разрыв между теорией и практикой, а не сама теория как таковая, стал одной из причин катастрофы 1941 года. Если бы «доктрина Тухачевского» осталась в её исходном виде — с расчётом на классовую войну и без стратегических резервов — РККА была бы разгромлена ещё быстрее. Но если бы военная мысль развивалась без репрессий, без запрета на критику, без вычеркивания Свечина и без разрыва между уставом и реальностью, возможно, Красная армия встретила бы вермахт в 1941 году иначе.