В 1967 году в Институте точной механики и вычислительной техники запустили машину, которой гордятся до сих пор. БЭСМ-6 делала миллион операций в секунду, работала до конца 1980-х и обсчитывала всё — от ядерных зарядов до полёта «Бурана». Через четырнадцать лет IBM выпустила персональный компьютер, и мир, в котором считали на БЭСМ, закончился. Советский Союз ответил на это копированием — с опозданием на пять-семь лет. Вопрос «почему страна с такими машинами не придумала свою» звучит обидно, но ответ на него не про таланты. Он про то, что персональный компьютер — не изобретение, а продукт, и для его появления нужны вещи, которых в СССР не было по устройству системы.

БЭСМ-6 не опережала IBM по производительности: американская CDC 6600 1964 года была втрое быстрее, старшие модели IBM System/360 конца 1960-х тоже. Она опережала по идеям. Конвейер команд, виртуальная память, аппаратная поддержка многозадачности — набор, который на Западе считался передовым, в машине Лебедева был реализован на отечественной элементной базе и работал. Уолкотт и Гудман, изучавшие советские ЭВМ по открытым источникам ещё в 1980-е, называли её единственной машиной, которую советская школа довела до мирового уровня собственными силами.

Но здесь же начинается ответ. БЭСМ-6 была суперкомпьютером своего времени: 355 экземпляров за двадцать лет, каждый — для института, полигона или министерства. Это машина для государства. Персональный компьютер вырос из совершенно другой логики — из микросхемы, которую можно купить в магазине, и из человека, который захотел собрать её сам.

В декабре 1967 года Минрадиопром собрал совещание, где решалась судьба советской вычислительной техники на поколение вперёд. Выбор стоял между развитием собственных архитектур — линии БЭСМ, Глушкова, минского и ереванского направлений — и копированием IBM System/360. Победило копирование: в 1969 году программа ЕС ЭВМ стала государственной и союзной для всего СЭВ.

Малиновский и Пржиялковский описывают аргументы сторонников: у IBM есть тысячи готовых программ, стандартная архитектура, и промышленность может выпускать совместимые машины серийно, не споря о том, чья схема лучше. Аргументы противников — Лебедева, Глушкова, Бурцева — сводились к тому, что копировать значит навсегда отставать: пока воспроизводишь чужую машину, оригинал уходит вперёд. Лебедев умер в 1974-м, его институт ушёл в суперкомпьютеры «Эльбрус» для обороны, а гражданская отрасль села копировать.

Герович видит в этом решении не ошибку конкретных людей, а итог ведомственной войны: министерствам нужен был план и вал, а не риск. Но последствие было одно и для всех — советская вычислительная промышленность с 1970 года перестала проектировать архитектуры и стала их воспроизводить. Когда в 1981-м появился IBM PC, рефлекс был готов.

Персональный компьютер родился из микропроцессора. Intel 4004 — 1971 год, Intel 8080 — 1974-й, на нём в 1975-м собран Altair, с которого началось всё остальное. Советский аналог 8080, микросхема К580ИК80, пошла в серию в 1977–1979 годах. Лаг в четыре-пять лет на первый взгляд небольшой — но это лаг копирования, не разработки, и он не сокращался.

Причина в структуре отрасли. Микроэлектроника в СССР подчинялась Минэлектронпрому, вычислительные машины — Минрадиопрому и Минприбору, оборона забирала лучшее у всех троих. Зеленоград, построенный как советская Кремниевая долина, работал на военный заказ и на программу копирования западных микросхем. Гражданский процессор массовой серии в его плане не стоял. Питерс показывает на материале ОГАС, как любая инициатива, требовавшая согласования между ведомствами, тонула: проект Глушкова по единой сети ЭВМ, одобренный в принципе, в 1970 году похоронили на Политбюро именно потому, что никто не хотел отдавать свои машины и свои данные другому министерству. С микропроцессором было проще — его просто некому было заказать.

Третье — самое важное и самое плохо измеримое. В советском языке до середины 1980-х не было понятия «личный компьютер». Было слово «ЭВМ», и ЭВМ принадлежала организации. Герович разбирает, как «кибернетический» язык 1960-х, обещавший автоматизацию управления, к 1970-м свёлся к ведомственным АСУ, где машина стояла в вычислительном центре за проходной, а человек приносил ей перфокарты. Представление о том, что вычислительная мощность может быть у одного человека дома, в этой картине мира отсутствовало — не потому, что было запрещено, а потому, что было непонятно, зачем.

На Западе персональный компьютер сделали не корпорации. Его сделали люди, которые покупали микросхемы по почте, собирали платы на кухне и обменивались схемами в клубах. У IBM к 1981 году не было выбора — рынок уже существовал. В СССР радиолюбители были, и их было много, но микропроцессор в магазине «Радиотовары» не продавался. Первый советский самодельный компьютер «Микро-80» журнал «Радио» опубликовал в 1983-м, и схему собирали те, кто мог «достать» К580 через знакомых на заводе. Это и есть ответ: персональный компьютер как явление требовал рынка комплектующих и свободы его использовать, а не вычислительной школы.

Когда стало ясно, что персональный компьютер — не игрушка, СССР сделал то, что умел. «Агат» (1983) повторял Apple II, ДВК — американский PDP-11, «Электроника БК-0010» (1985) была первым домашним компьютером, который продавали населению за 600 рублей, ЕС-1840 и ЕС-1841 из Минска (1986) воспроизводили IBM PC. Всё это выпускалось малыми сериями, с перебоями и с дисководами, которые нельзя было купить. К концу 1980-х в стране насчитывалось несколько сот тысяч персональных машин всех типов — против десятков миллионов в США.

Показательно, что единственным по-настоящему массовым советским «персональным компьютером» стал школьный. Когда в 1985 году Политбюро ввело в школах курс информатики — по инициативе академика Ершова, десять лет повторявшего, что «программирование — вторая грамотность», — под него заказали классы «Ямаха» в Японии и выпустили наспех «Корвет» и УКНЦ. Государство купило персональный компьютер оптом, для класса, — ровно так, как оно покупало БЭСМ.