Петербург заложили в мае 1703 года, и выбора у Петра тогда не было: единственным куском балтийского берега в русских руках была дельта Невы, отбитая у шведов двумя неделями раньше. Нарва в тот момент оставалась вражеской крепостью, под стенами которой русская армия за два с половиной года до того бросила всю артиллерию. Но выбор появился очень скоро. В августе 1704-го Нарва пала. В 1710-м сдались Ревель и Рига — глубоководные порты с ганзейской историей, рядом с которыми мелкая Невская губа выглядела недоразумением. У царя было на что променять болото, где уже через три месяца после закладки вода затопила первые постройки. Он не променял. И это куда более интересный вопрос, чем тот, что принято задавать: не почему Пётр начал строить на Неве, а почему, получив гавани лучше, он отсюда не ушёл.

Начать стоит с самого «болота». Представление о пустом гиблом месте, куда царь явился как на целину, — продукт позднейшей мифологии, которую подробно разобрала Ольга Агеева: Петербургу нужна была легенда о рождении из ничего, и легенду эту творили ещё при Петре. На деле дельта Невы была обжита веками. Это Ижорская земля, Водская пятина Великого Новгорода, с русскими, ижорскими и финскими деревнями по обоим берегам. Шведы получили её по Столбовскому миру 1617 года и поставили на Охтинском мысу крепость Ниеншанц, а при ней город Ниен — с ратушей, кирхами, пристанью и населением, по подсчётам Шарымова, порядка двух тысяч человек. Раскопки Петра Сорокина на Охтинском мысу вскрыли под Ниеншанцем ещё и шведскую Ландскрону 1300 года, и новгородское укрепление, и стоянки неолита. Место это выбирали до Петра многократно и всякий раз по одной причине — здесь Нева впадает в море.

Свой город шведы сожгли сами в октябре 1702-го, отступая перед русскими. Ниеншанц сдался 1 мая 1703 года. Через две недели Пётр заложил крепость не на его месте, а ниже по течению, на Заячьем острове: Ниеншанц стоял в нескольких верстах от залива и не контролировал фарватер, а новая крепость садилась прямо на развилку рукавов и простреливала вход в Неву. Это решение военного инженера, а не градостроителя. О столице в 1703 году речи не шло.

Нева — не просто река. Это горло, через которое Ладога, а за ней Волхов, Свирь и вся водная система русского северо-запада выходят в Балтику. Путь «из варяг в греки» начинался здесь; Новгород богател на этой воде; именно за выход к ней Иван III и Иван IV воевали со шведами, а Алексей Михайлович в 1656-м брал Ниеншанц на несколько месяцев. Пётр, объявляя в манифестах Ингерманландию «отчиной и дединой», не риторику разводил — он переходил на язык, на котором эту землю обсуждали в Москве два столетия.

К 1703 году Пётр уже вложился в эту воду. В 1702-м по знаменитой «Осударевой дороге», прорубленной через карельские леса, он перетащил из Белого моря на Онегу два фрегата и взял Нотебург — ключ к Ладоге, переименованный в Шлиссельбург. В том же году на Свири заработала Олонецкая верфь, первая балтийская верфь России. Корабли, построенные там, могли попасть в море одним-единственным путём — через Неву. Город в устье был не прихотью, а замыкающим звеном системы, которая уже работала. Поставить крепость в Нарве — значило бросить верфь на Свири без выхода к морю.

Теперь представим, что Нарва была бы русской с самого начала. Она стоит не на море, а на реке Нарове, в двенадцати верстах от залива, и устье Наровы перегорожено баром — песчаной отмелью, через которую крупные суда не проходили. Нарвский порт в XVII-XVIII веках существовал, через него шёл лес и лён, но это была гавань для мелких купцов, а не база флота. У Петербурга с глубиной тоже было плохо — Невская губа мелководна, и большие корабли разгружались в Кронштадте, заложенном уже в 1704 году на Котлине, — но в дельте Невы по крайней мере был Котлин, остров посреди залива, годный под крепость и якорную стоянку. У Нарвы такого острова не было.

Куда серьёзнее Нарвы как конкуренты выглядели Ревель и Рига — настоящие глубоководные порты с ганзейской историей. Но взяли их только в 1710 году. К тому времени на Неве стояла Петропавловская крепость в камне, работало Адмиралтейство, выросли слободы, в Петербург переехали первые учреждения, а сам Пётр в письмах называл его «парадизом». Семь лет вложений и, главное, семь лет войны: Петербург был городом, который держали, а Рига — городом, который заняли. Линдси Хьюз справедливо замечает, что Пётр мыслил Петербург не столько как удобную гавань, сколько как знак — точку, в которой Россия прибита гвоздём к Балтике, и выдернуть этот гвоздь ради более удобного места он не мог по соображениям, далёким от гидрографии.

Геология города сложнее, чем рисует поговорка. Центр Петербурга стоит на невских террасах и моренных грядах; Заячий остров, Петроградская сторона, высокий берег у Смольного вполне тверды. Болота — это низины между рукавами, Васильевский остров, окраины, которые осушали каналами. Главной бедой были не топи, а наводнения: первое случилось уже в августе 1703-го, через три месяца после закладки. Померанец насчитал за три века больше трёхсот подъёмов воды, но подчёркивает, что все они нагонные — их приносит западный ветер с залива, а не река; Пётр этого механизма не знал и первое время думал, что воду гонит Ладога.

Что касается «города на костях», то документы её не подтверждают в тех масштабах, которые назвала легенда. Указы требовали присылать на работы до сорока тысяч человек в год, фактически приходило вдвое меньше; смертность была высокой — цинга, дизентерия, холод, — но Анисимов, разбиравший ведомости и переписку, оценивает потери в тысячи, а не в сотни тысяч, о которых писали иностранцы вроде Юста Юля. Петербург стоил дорого. Но не дороже любой другой крепости, которую строили бы в разгар войны силами согнанных крестьян.