Генерал Джордж Паттон — фигура, которую в американской историографии принято подавать с известной долей театральности. Блестящий танковый командир, мастер стремительных прорывов, человек с обостренным чувством собственного достоинства и склонностью к публичным эскападам. Но есть в его наследии пласт, который в парадных биографиях упоминают неохотно, а в России цитируют с мрачным удовлетворением: паттоновские высказывания о русских. Фраза, вынесенная в заголовок, — не вырванная из контекста случайность и не позднейшая пропагандистская подделка. Это подлинные слова, написанные рукой генерала в августе 1945 года, когда война с Германией уже закончилась, а союзнические отношения с Москвой еще сохраняли видимость прочности.

Восьмого августа 1945 года Паттон написал письмо своей жене Беатрис. Текст этот сохранился в архиве Паттона и был опубликован в сборнике Patton Papers, подготовленном историком Мартином Блюменсоном. Именно там содержится пассаж, который сегодня цитируют и западные, и российские авторы:

Дальше — еще жестче. Паттон приписывает русским «отсутствие уважения к человеческой жизни» и characterizes их как «сукиных детей, варваров и хронических алкоголиков». Важно понимать контекст: это не публичное заявление, не речь на банкете и не донесение в штаб. Это частная переписка с женой, где генерал позволял себе ту степень откровенности, которую не демонстрировал даже перед ближайшими офицерами. И тем ценнее этот документ для историка: он фиксирует не имидж, а внутреннюю установку.

Паттон не был идеологическим антикоммунистом в привычном смысле слова. Исследователи его биографии отмечают: в годы войны, пока СССР оставался союзником, Паттон почти не высказывался о Красной армии враждебно. Более того, историк Хью Коул вспоминал, что когда на утренних брифингах зачитывали сводки об успехах русских, Паттон вставал и инициировал аплодисменты. Перелом произошел весной 1945 года, когда стало ясно, что союзники остановятся на Эльбе и не пойдут на Берлин. Именно тогда, по мнению биографов, паттоновская подозрительность переросла в открытую враждебность.

Эта деталь принципиальна. Ненависть Паттона к русским была не столько идеологической, сколько эмоциональной реакцией солдата, который привык побеждать и вдруг обнаружил, что плоды победы достаются другому. Он воспринимал русских не как носителей коммунистической доктрины — в его бумагах почти нет рассуждений о марксизме, — а как чужаков, которые ведут себя неправильно, одеваются неправильно, пьют слишком много и не понимают, что такое настоящий офицер.

Жукова он описывал как человека «в оперном мундире, увешанного медалями», невысокого, полного, с «хватательной челюстью, как у обезьяны».

Здесь нет холодной аналитики. Здесь есть культурный шок и чувство превосходства, помноженные на личную неприязнь.

В июле-августе 1945 года в Потсдаме проходила конференция «большой тройки». Паттон там не заседал, но находился в Германии и, по свидетельствам, был в курсе обсуждавшихся вопросов. Согласно ряду источников, в те дни он будто бы заявил своему руководству:

Проверить эту фразу по архивным документам сложно: она цитируется в основном в пересказах и публицистике, а не в академических изданиях. Но сам настрой Паттона она передает точно. Его биографы фиксируют: генерал неоднократно говорил доверенным лицам, что если воевать с русскими придется, то делать это нужно сейчас, пока американская армия в Европе сильна, а Красная армия истощена.

Эти настроения не были секретом для Вашингтона. Известно, что Паттон позволял себе публичные выпады в адрес союзников, за что получал выговоры от Эйзенхауэра. Но в частных разговорах он шел дальше: предлагал реабилитировать немецких солдат и использовать их в потенциальном конфликте против СССР. Для человека, только что победившего Германию, это была логика, которая не укладывалась в официальную линию победителей. Паттон и не пытался в нее укладываться.

Паттон умер в декабре 1945 года от травм, полученных в автокатастрофе. Его взгляды на русских не успели превратиться в развернутую доктрину, но они успели стать проблемой для американского военного истеблишмента. Генерала отстранили от управления оккупационной зоной после серии скандальных заявлений, в которых он сравнивал нацистов с коммунистами не в пользу последних. Его идея о том, что «русские — враг, с которым придется воевать», в 1945 году казалась многим в Вашингтоне преждевременной и опасной.

Прошло совсем немного времени, и та же мысль стала основой холодной войны. Но Паттон до этого не дожил. Его высказывания о русских остались в архивах, в письмах жене, в дневниковых записях — и в них зафиксирована не столько политическая позиция, сколько психологический портрет человека, для которого мир делился на своих и чужих, а чужие вызывали не желание понять, а желание измерить количество свинца и железа.

Сегодня цитаты Паттона о русских используют обе стороны. Одни видят в них пророчество: генерал предупреждал об угрозе, которая десятилетиями определяла мировую политику. Другие — свидетельство высокомерия и ксенофобии, характерных для американского офицерского корпуса той эпохи. Истина, как обычно, сложнее. Паттон был плоть от плоти своей среды и своего времени: человеком действия, не склонным к рефлексии, привыкшим оценивать других по критериям, которые казались ему единственно верными. Его слова о русских — не истина о России и не приговор ей. Это исторический документ, который говорит нам больше о самом Паттоне и о том мире, в котором он жил, чем о тех, кого он так не любил.

И, пожалуй, единственный вывод, который можно сделать из этой истории, лежит не в плоскости политики. Он в том, что даже самые громкие слова генералов остаются всего лишь словами. А реальность, как показал 1945 год, оказалась сложнее любых паттоновских формул.