В истории Зои Космодемьянской есть фигура, которая долгие десятилетия оставалась в тени её подвига, — и одновременно служила удобной точкой опоры для официальной версии. Василий Клубков, восемнадцатилетний красноармеец из той же диверсионной группы, был расстрелян в апреле 1942 года по приговору военного трибунала. Его обвинили в измене Родине и в том, что именно он выдал немцам Зою. Эта версия вошла в учебники, в статьи военных корреспондентов, в массовое сознание. Но архивные документы и свидетельства очевидцев рисуют картину, в которой Клубков — не столько предатель, сколько жертва обстоятельств и системы, которой нужен был виновный.

В ночь на 27 ноября 1941 года три бойца войсковой части № 9903 — командир группы Борис Крайнов, Зоя Космодемьянская и Василий Клубков — вышли к деревне Петрищево с заданием поджечь дома, занятые немецким гарнизоном. Участки распределили заранее: Зоя поджигала южную часть, Клубков — северную, Крайнов брал на себя дома, где мог находиться штаб. Зоя и Крайнов сумели поджечь несколько строений. У Клубкова бутылка с зажигательной смесью не сработала. Он бросился к лесу и попал в засаду — его схватили два немецких солдата.

Дальше начинается та самая зона неопределенности, из которой выросло обвинение. На допросе в НКВД в марте 1942 года Клубков показал: немецкий офицер наставил на него револьвер и потребовал назвать тех, кто пришел вместе с ним. Клубков, по его словам, «проявил боязнь» и назвал имена Крайнова и Космодемьянской. Через несколько минут в штаб привели Зою. Это признание легло в основу приговора.

Проблема в том, что это признание плохо стыкуется с другими свидетельствами. Жители Петрищева, допрошенные после освобождения деревни, ни разу не упомянули Клубкова. Они подробно рассказывали, кто и как схватил Зою, кто её избивал, кто вёл на казнь, — но имени Клубкова в их показаниях нет. Военный корреспондент Пётр Лидов, автор знаменитого очерка «Таня», беседовал с этими людьми лично. Позже, уже после расстрела Клубкова, Лидов изучил дело старосты Свиридова, которого обвиняли в пособничестве немцам и в выдаче Зои. В записной книжке Лидова сохранилась запись:

Есть и географическая нестыковка. Клубков, по его собственным показаниям, был схвачен и содержался в штабе немецкой части в деревне Пепелище, а не в Петрищеве, где взяли Зою. Немецкий унтер-офицер Карл Бейерлейн, квартировавший в Петрищеве и позже попавший в плен, показывал, что Зою поймали вечером, вскоре после наступления темноты. Клубков же на следствии утверждал, что поджог был в два-три часа ночи, а Зою привели уже рассветом. Хронология не совпадает.

Наконец, есть вопрос мотива. Если Клубков действительно был завербован немцами — а следствие настаивало именно на этом, — зачем ему было возвращаться в свою часть, где его неизбежно ждала проверка? Плен в годы войны приравнивался к преступлению, и Клубков не мог этого не знать. Исследователи, изучавшие его дело, отмечают: его поведение после возвращения — явка к подполковнику Спрогису, подробная объяснительная записка — больше похоже на попытку выслужиться и выжить, чем на работу на вражескую разведку.

Клубкова задержали в феврале 1942 года, 2 марта предъявили обвинение в измене Родине. 11 марта на допросе он сознался в предательстве. 3 апреля военный трибунал Западного фронта вынес приговор, а 16 апреля Клубкова расстреляли. Ему было восемнадцать лет.

Дело Клубкова рассматривается историками в контексте более широкой проблемы: советская пропаганда нуждалась в том, чтобы гибель Зои объяснялась предательством, а не случайностью или ошибкой командования. Если восемнадцатилетняя девушка попала в плен потому, что её выдал свой же товарищ, — это одна история. Если она попала в плен потому, что командир группы Крайнов не дождался своих бойцов на условленном месте или потому, что сама вернулась в деревню, — это история совсем другая, и она плохо вписывалась в канон. Клубков оказался удобен: он вернулся из плена живым, он уже был виновен в самом факте плена, и из него можно было сделать предателя.

Существует и версия, что показания о выдаче Зои были выбиты на допросах. В пользу этого говорит путаность и противоречивость его признаний: он то называл Зою по имени, то говорил, что фамилии не знал, то утверждал, что видел её у немцев, то отрицал это. Деревню, где происходили события, он называл «Пепелище» вместо Петрищево. Такая несвязность типична для показаний, полученных под давлением, а не для добровольного признания.

После расстрела имя Клубкова почти исчезло из официальной истории. О нём вспоминали только в связи с предательством. Но в последние десятилетия, по мере рассекречивания архивов и появления новых исследований, фигура Клубкова начала выходить из тени. Историки всё чаще говорят о том, что он был не столько злодеем, сколько одним из многих восемнадцатилетних мальчишек, брошенных в мясорубку войны, не выдержавших плена и погибших не от немецкой пули, а от приговора собственного трибунала.

Зоя Космодемьянская стала символом мужества. Василий Клубков стал символом другого — того, как система в поисках героического нарратива находит виновного там, где его, возможно, не было. Его расстреляли не за то, что он был немецким шпионом — доказательств этому так и не появилось. Его расстреляли за то, что он вернулся из плена живым, и за то, что его имя оказалось удобно вписать в историю о предательстве.

Это не реабилитация. Клубков действительно дал показания против Зои — по крайней мере, так записано в протоколе. Но между «дал показания под револьвером» и «предал» лежит расстояние, которое официальная версия предпочла не замечать. И, пожалуй, единственное, что можно сказать с уверенностью: и Зое, и Клубкову было по восемнадцать лет, и оба они погибли в одну и ту же зиму, с разницей в несколько месяцев, — только одна вошла в историю как героиня, а другой — как предатель.