Аннотация: Рассматриваются два неизученных явления, способствовавших связям между общественными группами, то есть социальной сплоченности, в Московском царстве во время правления Ивана IV. Во-первых, на материале 61 грамоты автор показывает, что конфликты между членами одного и того же или разных классов могли быть урегулированы «полюбовно» в «полюбовной грамотe». Такие сделки чаще всего касались определения границ между владениями или раздела движимого или недвижимого имущества и даже слуг или рабов. В то же время юридическая практика XVI в. свидетельствует, что московиты, доверяя ближнему, учитывали риски и оформляли страховку. Сделки часто предусматривали высокие штрафы за нарушение «полюбовного» соглашения. Во-вторых, гибкость московского общества в эпоху исторических потрясений обеспечивалась социальной и профессиональной мобильностью между группами. Данные о дьяках, собранные С. Б. Веселовским, свидетельствуют о том, что мужчины из дворянских семей могли становиться дьяками, а дьяки – дворянами. Известны 22 соответствующих примера. Некоторые мужчины попеременно занимали оба статуса. Иногда подобный переход предполагал, что члены одной социальной группы приобретали навыки другой. В частности, потомственные дворяне, чье мастерство заключалось во владении луком и стрелами, могли переходить на недворянскую профессию дьяка, для которой было необходимо владение пером. Это говорит о том, что многие дворяне были более грамотны, чем обычно считается. Хотя ни один источник не описывает, как присутствие в одной семье мужчин разного социального положения влияло на внутрисемейные отношения, сам факт частотных родственных и профессиональных связей между дьяками и дворянами свидетельствует о высокой степени социальной сплоченности.
This article examines two unstudied phenomena which fostered social cohesion, i. e. societal bonds across class lines, in Muscovy during the reign of Ivan IV. As attested by a data base of sixty-one charters, conflicts between members of the same or different classes could be settled ‘peacefully’ or ‘in a friendly charter’. Such transactions most often concerned the identification of boundary lines between properties or the partition of properties, moveable assets, and even servants or slaves. Muscovites who utilized this form of document were not so naive as to trust their fellow man without taking out insurance. Therefore, they stipulated often steep penalty fines for violations of the ‘friendly’ agreement. Social and occupational mobility between social groups also facilitated country-wide cohesion. Data on secretaries (dyaki) assembled by S. B. Veselovsky provides evidence that men from gentry families could become secretaries and secretaries could become gentry. Overall, there are twenty-two relevant examples. Some men switched back and forth between the two statuses. Such transference is particularly intriguing because gentry were hereditary nobles whose skill set was wielding bow and arrow, and secretaryship was a non-noble occupation whose skill set was wielding a quill. We can only guess at how members of each social group acquired the skill set of the other, but this process does suggest that gentry had greater access to and receptivity toward literacy than is commonly assumed. Although no sources describe how intra-family dynamics were affected by the presence of men of different social standings in the same family, the fact of frequent family and professional ties between secretaries and nobles testifies to a high degree of social cohesion.