Сентябрьские победы «Альтернативы для Германии» на востоке страны заставляют задуматься над вопросом, который в Берлине и Брюсселе привыкли считать очевидным: враги ли популисты и «обеспокоенные защитой демократии» бюрократы. На сцене – безусловно. В структуре политической системы они давно работают как партнёры по одной петле, которая кормит обе стороны и оставляет без ответа вопросы, требующие действительного решения.

6 сентября «Альтернатива для Германии» (АдГ) выиграла выборы в ландтаг Саксонии-Анхальт с 43,8 процента и вдвое обошла ХДС премьер-министра земли Свена Шульце (17,2 процента)[1]. Две недели спустя в Мекленбурге – Передней Померании АдГ получила 38,2 процента и впервые опередила СДПГ (35,5 процента), а ХДС с 4,9 процента не прошла в парламент. Все остальные партии шверинского ландтага заранее исключили союз с победителем[2]. В Магдебурге АдГ не хватило до большинства трёх мандатов. Правительство без неё возможно лишь как союз всех остальных – от ХДС до Левой партии и BSW, а сама BSW обещает снести «брандмауэр» и оставляет себе свободу рук[3].

Повторился привычный ритуал. Центристы (пропагандисты и партии истеблишмента) говорят об угрозе демократии, о «брандмауэре», о запрете партии. АдГ отвечает зеркально: картель старых партий презирает волю немцев. Я утверждаю, что эти обвинения ничего не сообщают о действительной подоплёке произошедшего. Они вновь разыгрывают привычное представление – и обе стороны это устраивает.

Популисты дают мейнстриму удобное пугало, и работает оно на две аудитории. Аппарат – партийный, министерский, брюссельский – оно дисциплинирует: любое отступление от консенсуса по миграции, энергетике или бюджету объявляют игрой на руку АдГ. Избирателя ставят перед выбором без содержания: либо мы, либо пропасть. «Брандмауэр» превращает партнёров любой степени совместимости в вынужденную коалицию, единственная общая программа которой – исключение третьего.

Но у пугала есть обратная сторона. Когда министры, чиновники и редакции начинают запугивать граждан популистами, они невольно работают на популистов. Сторонник АдГ читает обвинение в экстремизме как презрение к себе лично. Кас Мудде описал популизм как нелиберальный демократический ответ на недемократический либерализм[4], и каждое новое предупреждение подтверждает эту формулу в глазах тех, кому оно адресовано. Вместо того чтобы защищать демократию, квази-либеральные бюрократы во многом ограничивают политическое участие людей, способное привести к реальным изменениям. За пять лет непрерывных предостережений АдГ удвоила результат в обеих землях.

Страх мобилизует обе стороны. В июньских опросах СДПГ в Мекленбурге набирала около 26 процентов, на выборах получила 35,5 процента. Явка выросла на 7,3 пункта, до 78,1 процента[5]. Оба лагеря выиграли.

Проиграли люди, нуждающиеся в решении действительно важных бюджетных, управленческих и прагматических вопросов своего благополучия. Избиратель голосовал за АдГ или против неё, но на цены на энергию, на запустение городов и на будущее восточногерманской промышленности избиратели повлиять не могли.

Никлас Луман даёт для этой картины точную оптику. Политическая система операционально замкнута: мир она видит лишь в той мере, в какой соперники затискивают его в картинку непримиримой борьбы власти и оппозиции[6]. Сбои в цепочках поставок, скачок цен на энергоносители, войны, миграция раздражают систему, но действительно работать с ними она не умеет. Она умеет только переводить их в имитацию политического соперничества – и упрощать.

Популизм упрощает «вниз». Он сворачивает функционально дифференцированное общество в антагонизм «народа» и «элиты», сжимает время обещанием решительного действия и концентрирует внимание перманентным скандалом[7]. Цены растут, потому что элиты предали нацию; границы открыты, потому что суверенитет сдали Брюсселю.

Квазилиберальный дискурс «демократического отката» упрощает «вверх». Разнородные события – судебную реформу в одной стране, тарифы в другой, исход референдума в третьей – он собирает в единую рубрику «эрозии» и рассказывает их как моральную драму о сносе институциональных ограждений[8]. Тарифы становятся нарушением нормы, несогласие с мейнстримом – дезинформацией, неудобный результат голосования – манипуляцией.

Дальше петля замыкается. Популист принимает либеральный диагноз за доказательство своей правоты: фактчекинг для него – цензура, обвинение в авторитаризме – высокомерие элиты. Либерал считает популистскую реакцию подтверждением диагноза. Каждая сторона отвечает на ход другой, а не на действительные вызовы насущных проблем. Всякий оборот добавляет новый слой политического соперничества и накопления проблем. Публичная сфера превращается в зеркальный зал, где метакомментарий множится быстрее событий.

Стороны нуждаются друг в друге. Без истеблишмента, который надо обличать, популизм теряет организующий антагонизм. Без популистов, которые угрожают порядку и демократии, дискурс «отката» теряет смысл существования. Они стали друг для друга главной средой и главным раздражителем и заслонили раздражения куда более весомые – экономические, демографические, логистические. Популисты обещают вернуть суверенитет, либералы – починить институты. Ни те, ни другие не признают, что политика национального государства структурно не дотягивает до управленческих запросов мирового общества.

Эта игра дисциплинирует публику. Избиратель усваивает, что осмысленный вопрос остался один: ты за или против?

Общество, неспособное принять решение, по существу, само загоняет себя в угол. Саксония-Анхальт довела эту арифметику до предела: 44 процента голосуют за партию, с которой остальные не готовы делить власть, а большинство без неё складывается только из пяти партий, у которых нет общей программы, кроме исключения победителя. Система покупает время и платит за него способностью решать.

Морализация эту динамику только разгоняет. Моральный код симметричен: любое обличение рождает контробличение, и оба ложатся дополнительной нагрузкой на перегруженную систему. Педагогический порыв – уверенность, что избиратель передумает, стоит объяснить ему ставки, – ищет дефицит знания там, где беда в избытке несовместимых требований. Человеку, чьи доходы определяют мировые сырьевые рынки, европейское регулирование и решения концернов, бесполезно объяснять, что его сбила с толку риторика.

У петли есть направление. «Брандмауэр» держится, пока «все остальные» набирают большинство, а на востоке Германии эта арифметика перестаёт сходиться. В Саксонии-Анхальт против АдГ собирается только союз пяти партий. В Мекленбурге СДПГ удержалась благодаря мобилизации страха, а этот ресурс от выборов к выборам дешевеет. Каждое расширение коалиции отрицания стирает различия внутри неё: ХДС, СДПГ, «Зелёные» и Левая партия в одном лагере перестают быть друг для друга оппозицией.

Сюжетный ход политической игры – власть versus оппозиция – в восточных землях переписывается в различение «АдГ и все остальные». Роль оппозиции, через которую система обновляется, целиком достаётся одной партии. Популисты получают монополию на роль «громоотвода», центр – монополию на управление без выбора. На короткой дистанции такое устройство устойчиво, на длинной – хрупко: система теряет способность сменить правительство, не ставя на кон трудную задачу исправления порядка.

Отсюда прогноз. «Брандмауэр» рухнет не в Берлине, а в одной из восточных земель, и рухнет не через формальную коалицию. Сначала пойдут терпимость к правительству меньшинства, голосования по отдельным законам, технические кандидаты в премьеры. Роль посредника возьмёт на себя партия вроде BSW, которая уже обещает снести «брандмауэр». Однако остаётся вопрос: хватит ли у этой политической силы ресурсов, компетенции и воли для решения реальных проблем?

Приход популистов к власти петлю не разорвёт, а перевернёт. Популисты у власти правят и одновременно продолжают играть оппозицию истеблишменту[9]. Правительство АдГ станет главным объектом диагноза «отката», а каждое решение суда против него – доказательством заговора элит. Роли поменяются, операции останутся прежними.

Разорвёт петлю раздражение, которое не удастся перевести в спор о демократии: бюджетный кризис земли, закрытие крупного производства, отток населения, который нельзя приписать ни «элитам», ни «популистам». До тех пор германская политика будет обсуждать себя, а не страну.

Автор: Иван Кочедыков, научный сотрудник ИНИОН РАН.