Интересно было проследить, как складывалась семейная история моих родителей. На каждом ее этапе это была важная отметина и в моей собственной жизни.

После войны у всех жителей нашей огромной страны была надежда на счастливое будущее.  Казалось, большой беды теперь уже никогда не будет.

Поскольку для восстановления разрушенного народного хозяйства нужны были грамотные специалисты, молодежь позвали в ремесленные училища, где давали не только рабочую специальность, но и общеобразовательную программу на уровне семи классов. В училище города Бугуруслана папа получил профессию слесаря по нефтяному и буровому оборудованию. В то время в Поволжье нашли нефть, и был спрос на нефтяников.

Веселый деревенский гармонист к тому времени уже имел семью, но к месту работы сначала поехал один. Семья временно оставалась в деревне. Его направили в трест «Ставропольнефть» объединения «Куйбышевнефть», в строительно-монтажную контору, расположенную в поселке Зольном. Контора эта занималась обустройством нефтяных промыслов. «Женщины и пленные немцы копали траншеи, а мы сваривали трубы, укладывали их в траншеи», — писал папа в своих воспоминаниях. Со временем он смог перевезти в Зольный всю семью. Так для нас с братом закончилось деревенское детство. Мама говорила, что тогда мне еще не было пяти лет. Брат Саша родился в сентябре 1949 года.

Мама, Клавдия Аксентьевна. Фото 1947 года

Папа был сначала мотористом на сварочном агрегате. После долгих просьб его перевели слесарем в контору глубокого бурения, где зарплата была больше. Но жизнь на берегу Волги не пришлась по нраву его организму — как по расписанию, его постоянно трясла малярия. И семья была вынуждена вернуться в Верхнее Челяево. Оттуда отца забрали в армию. Четыре года он служил в авиационном полку — авиамехаником. Хотел остаться на сверхсрочную службу — нравилась ему эта работа, но не пришлось. В своих воспоминаниях он написал об армейской службе всего один абзац:

«Служил я после окончания училища авиамехаником по приборам в авиационных полках. Сначала на станции Сеща Брянской области. А в зиму перевели нас в город Бобруйск, из Бобруйска — в Зябровку Гомельской области, оттуда я был демобилизован после четырех лет службы».

О том, почему не остался на аэродроме, хотя собирался, он не вспоминал, даже когда я просила. С маминых слов знала, в какую неприятную историю он попал тогда. Дело в том, что папа чуть не оказался за решеткой. Однажды самолет, который он отправлял в полет и в котором летело на важное совещание много крупных военачальников, потерпел катастрофу. Обвинили в этом его, авиамеханика. Отца спасло только то, что кто-то из летевших в том самолете остался жить и сообщил, что стало причиной катастрофы.

Папа, Владимир Дмитриевич

Но из авиации папа ушел. Вернулся в деревню, а  вскоре уехал в Куйбышев, устроился на авиационный завод, слесарем в сборочный цех. Жили мы недалеко от завода, в Зубчаниновке, пригородном поселке, с частными домами и деревенским бытом. Снимали квартиру в одном из домов, а по сути — угол. Надежды на получение своего жилья не было.

В 1954 году нашелся выход из этого положения. Наша семья переехала в поселок Муханово, где жили односельчане — Михаил Панкратов и Аня Локтева, двоюродная сестра мамы. Там и задержались почти на всю жизнь.

К середине 50-х годов вблизи села Муханово, расположенного на левом берегу реки Черновки, впадающей в Большой Кинель, рядом с одноименным полустанком, возникло небольшое поселение для нефтяников и строителей. Могло так случиться, что эти места так и остались бы неприметной точкой на карте страны, если бы не большая нефть. Нашли ее еще перед войной. В 1943 году здесь появились нефтеразведчики. Осенью 1945-го нефть была обнаружена на глубине 423-х метров.

Можно сказать, что первые камни в фундамент города положили в основном пленные немцы, которые прибыли сюда в 1946 году прибыла первая партия строителей. Для них срочно отремонтировали пять старых землянок у деревни Черновка, которые остались от учебного полигона Кинель-Черкасского аэродрома. Самым востребованными были тогда строители, вышкомонтажники и буровики, которых, можно сказать, звали в чистое поле. Первые жители будущего города снимали углы в окрестных сёлах, пока для них не построили бараки. А среди них были высококласнные специалисты, приехавшие из Грозного и Баку.

В конце 1946 года появился первый сборно-щитовой дом – сегодня это улица Спортивная, 22. Материалы для него прибыли из Финляндии по репарации, поэтому такие дома называли «финскими». Всего в 1946–1947 годах были построили 13 таких домиков. До наших дней сохранилось 9. Это живые свидетели начала истории Отрадного.

С открытием девонских залежей в 1950 году посёлок нефтяников начал расти быстрее. Мощный фонтан из первой скважины забил 30 сентября 1952 года  В 1953 году построили первые двухэтажки недалеко от полустанка. В одной из них отец получил комнату в коммуналке.

В 1954 году вместо маленького посёлка  решили строить город на десятки тысяч жителей. На первомайском митинге 1956 года жители узнали, что  рабочий поселок Муханово стал город Отрадным. В том же году на первой городской площади недалеко от вокзала был установлен памятник вождю мирового пролетариата В.И. Ленину. Позднее  памятник демонтировали и перенесли на новую площадь.

А на  его месте теперь макет буровой вышки в честь первооткрывателей Мухановской нефти. Среди главных достопримечательностей Отрадного – памятник первооткрывателям мухановской нефти. Главным человеком в то время был нефтяник. Это его обобщенный образ – буровик в рабочей спецовке, в специальных рукавицах и в монтажной каске, стоящий возле нефтеперегонной установки. 

В 1956-1957 годах в Куйбышевской области было открыто еще 24 месторождения. В конце 1958 года по количеству добываемой нефти область обогнала Баку и вышла на третье место в СССР после Татарии и Башкирии. Мухановское месторождение, по отзывам специалистов, которые я нашла в Интернете, было одним из самых мощных.   

В 1964 году станция Муханово получила по городу новое название — Новоотрадная (в СССР тогда уже 8 станций имели названия, образованные от слова ОТРАДА).

В вышкомонтажники, или вышкари, отец попал не сразу. Сначала работал простым рабочим на стройке и получил свою первую в жизни жилплощадь — комнату в 11 квадратных метров на четверых в двухкомнатной квартире.

Сегодня столько плохого сказано и написано о коммуналках. Мне пришлось жить в такой квартире трижды — и воспоминания самые добрые. В доме на Промысловой улице, неподалеку от железной дороги, у нас была общая кухня с тетей Полей, немкой по национальности. Как звали ее мужа, не помню. Тетя Поля была нам с братом как нянька — кормила, поила, приглядывала, чтобы не набедокурили (это больше брата касалось), ведь мама работала. У соседей по квартире были дети нашего возраста. Росли мы вместе, как в одной семье, порой ели из одной тарелки.

Слева - я и мой брат Саша

Когда из Хабаровска приехали родители отца с его сестрой Машей, нас стало в комнате семеро. Папа построил для них деревянный сарай, который служил спальней. В Отрадном тогда началось строительство индивидуального жилья, и папа взял на себя участок земли, на котором можно было построить дом для родителей. Он уже работал на кирпичном заводе в Чёрновке, неподалеку от города. Выучился на слесаря полуавтоматов, обслуживал оборудование для производства кирпича. Потом стал сменным мастером в формовочном цехе, главным механиком. Получил от завода отдельную двухкомнатную квартиру в новом кирпичном доме по улице Ленина. Помню, мама сетовала — квартиру дали на кудыкиных горах.

Она очень часто удивляла нас с братом новыми словами и выражениями. Новыми они были для нас, а для родителей — привычными. В Верхнем Челяеве все так говорили. Мы с мамой вспоминали такие словечки, когда она уже жила со мной в Казани и надо было тренировать ее угасающую память.

Удивительно, но через много лет родители снова вернутся в начало улицы Ленина и будут жить в двухэтажке напротив дома, в котором мы когда-то жили.

На улице Ленина в соседях у нас была семья Комновых, тетя Таня и дядя Гриша. У них были сын и дочь, наши с братом друзья детства. С этой семьей родители дружили и тогда, когда разъехались в разные концы города.

Случайное фото у дома по улице Ленина: мама, тетя Таня и я

Комновы пришли к нам на помощь, когда нас выселили из квартиры. Я помню этот день хорошо. Начало ноября, у меня скоро день рождения. Осень тогда была холодной, и в это утро пошел первый снег. Он падал на нашу мебель, которую какие-то люди вынесли во двор, на огромные узлы, куда мама впопыхах собрала одежду, обувь, посуду. Мебель команда «выселителей» увезла с собой, ее потом нашли на каком-то складе. Папа был на работе. Время для выселения выбрали сознательно — чтобы он не помешал.

Вещи потом занесли к тете Тане. В их квартире мы и кантовались, пока папе не дали комнату в бараке на «Колыме» — так в Отрадном называли новый микрорайон частной застройки на окраине города.

Отец с не проходящей с годами обидой вспоминал, как несправедливо тогда с ним обошлись. Куда только он не жаловался, писал Жукову, Ворошилову, Калинину, дошел до Верховного суда РСФСР — никто не помог. Папа сетовал на несправедливые законы, но, как я потом выяснила, выселили нас тогда законно — квартира оказалась служебной. Или ее сделали ее таковой постфактум, к судебному заседанию.

Так семья заплатила за конфликт отца с директором кирпичного завода. Папа признался в своих воспоминаниях, что был виноват — без предупреждения не вышел на работу, и из-за него целый день простоял формовочный цех. Вместо извинения начал пререкаться с директором — наверняка тот ему сказал что-то обидное. Слово за слово — и папа решил уволиться. Тогда его попросили освободить квартиру…

Может, и хорошо, что папа ушел с кирпичного завода. Его новая работа была намного интереснее. Правда, и труднее.

Так получилось, что отец побывал на Черновском кирпичном заводе через много-много лет. Пришел туда как рабкор газеты «Трудовая жизнь». В тот момент завод лихорадило, плохо было и с выполнением плана, и с качеством кирпича. Побеседовал с рабочими, с руководством, и вскоре в газете появилась большая критическая корреспонденция «Выйдет ли кирпичный из прорыва?». Впоследствии он узнал, что комиссия горкома КПСС проверила изложенные в ней факты, и руководители завода были уволены.

Но, как мне кажется, случай с нашим выселением сидел занозой в его памяти по другой причине. Дело в том, что в суде обоснованием выселения посчитали тот факт, что семья не окажется на улице — к этому времени родители отца уже жили в своем доме. О том, что они отказались приютить нашу семью, хотя бы временно, я узнала через много лет. Баба Катя объяснила это тем, что так будет легче получить квартиру на новой работе (с начала 1957 года папа работал слесарем-вышкомонтажником). Может, и верный был расчет, но для папы это стало большим ударом.

Через какое-то время нам дали комнату в бараке. Не в таком, где на всех одна кухня и один туалет. У нас был барак улучшенного типа. Всего четыре квартиры, с газом, водопроводом и туалетом, у каждой — отдельный вход. Правда, у нас квартира была коммунальная — во второй комнате жила бездетная семейная пара. Но супруги редко бывали дома. Кажется, оба были геологами.

Комнату папе дали большую, 24 квадрата. Она была узкая и длинная, походила на пенал. Нас вскоре стало шестеро: приехала из Верхнего Челяева бабушка Настя. А потом перебрался в Отрадный и мамин племянник, Толя Кочетков, сын дяди Пети. 

Когда за бараками на улице Ленинградской стали строиться индивидуальные дома, родителям захотелось сменить место жительства. Они строили новый дом своими силами, то есть своими руками и на свои деньги. Хорошо, что у отца в вышкомонтажной конторе была неплохая зарплата. Накоплений не было. Поэтому экономили на всем. Летом перебивались на окрошке, зимой — на картошке. Наверняка родители делали долги. Могли рассчитаться по ним, когда продали дом в Верхнем Челяеве. Потом баба Настя переехала к нам в Отрадный. 

Дом наш стоял (и до сих пор стоит) на улице Киевской. Спустя много лет рядом, через два участка, купил дом мой брат. Как-то мы с ним напросились в гости к новым хозяевам — и поразились, какой наш дом внутри маленький. А в детстве таким огромным казался!

Когда родители переехали в Белоруссию, дом продали. Но именно он снится мне по ночам как родовое гнездо. Отсюда я уехала в Казань, сюда в мае 1967 года принесла из роддома дочь Елену. Мама как будто чувствовала неладное — предложила рожать в Отрадном. Роды были очень тяжелыми, а после выписки из больницы я сильно заболела. В Казань вернулась с дочкой уже после выздоровления. Незадолго до появления Лены бабу Настю парализовало, и она уже больше с постели не вставала. Мама вынуждена была забрать ее, больную, с собой в Светлогорск, но на новом месте бабушка жила недолго.

В Белоруссии тогда нашли нефть. Отца назначили сначала прорабом, потом перевели начальником вышкомонтажного цеха. Контора бурения, которую цех обслуживал, находилась в новом городе Светлогорске. Там отцу дали трехкомнатную квартиру. Как он вспоминал, работать приходилось очень много, домой возвращался уже ночью. Вышкомонтажные бригады были разбросаны в радиусе от 100 до 150 км.

Я несколько раз бывала в этом красивом белорусском городке, недалеко от Речицы. Не могла не видеть, что люди жили там много лучше, чем в Отрадном. Белорусы очень почитали первого секретаря республиканского комитета КПСС Петра Мироновича Машерова, именно с ним связывали свое благополучие. У нас со всем был дефицит, там магазины — как за границей. Я в это время уже побывала в Чехословакии и Венгрии, видела тамошние магазины, в которых можно было купить всё, что душе угодно.

Чего только я не привозила из Светлогорска: от тарелок до ковров. У меня до сих пор есть посуда и другие предметы быта, которые там куплены. Мама отправляла родным продукты и промтовары посылками.

В Светлогорске многое было по-другому. Там не было факелов, которые десятками пылали вокруг Отрадного — в них сжигали попутный газ. Когда электричка подъезжала к железнодорожной станции Новоотрадная, едкий запах чувствовался за много километров. В Отрадном он был привычен, как небо над головой, и горожане его не замечали. Но наверняка замечали врачи — по специфическим болезням. 

У мамы было всего четыре класса деревенской школы, и потому она работу всегда имела соответствующую: работала санитаркой на станции скорой помощи, мыла полы в магазине, которым заведовала тетя Таня Комнова. Потом вместе с ней работала на обувном складе ОРСа, где им приходилось поднимать тяжелые ящики с обувью.

А нам с братом мамина работа на складе очень нравилась. Ведь она изредка приносила домой что-то вкусненькое — то мороженого (круглый год, это же невиданно в те времена!), то арбуз или дыню (летом рабочих складов отправляли на овощные поля). Тетя Таня разрешала маме брать обувь «в кредит». С рассрочкой платежа можно было что-то взять и на других складах. Пишу это слово в кавычках, потому что такой услуги в СССР тогда еще не знали. Это было очень кстати, например, перед первым сентября, когда надо было готовить нас с братом к школе. Мама расплачивалась с долгами по мере возможности.

В Светлогорске мама впервые нашла хорошую работу. Ее приняли дежурной по этажу в местной гостинице. Позднее повысили в должности — она стала старшей дежурной. Согласилась на предложение директора не сразу, но, видимо, он не сомневался, что мама справится. Однако через 6 лет родителям пришлось из Светлогорска уехать. У мамы началась астма. Места возле города болотистые — Полесье. Впрочем, жалеть об отъезде не приходится. Даже хорошо, что уехали. В 1986 году, после катастрофы на Чернобыльской АЭС, Гомельская область оказалась в зоне слабого радиоактивного загрязнения. Людей не отселяли, особых льгот населению не дали, но что такое — последствия Чернобыльской трагедии, в Светлогорске знают хорошо. Родственники Люси, жены брата, живут там до сих пор. В том же самом подъезде, где получили когда-то квартиры две семьи — Вахрамеевы и Ратниковы.

Родители, поменяв квартиру на такую же в Отрадном, вернулись на старое место, и мама быстро забыла, что такое астма. Как мне кажется, здесь родителям жилось лучше. В зрелом возрасте больше, чем изобилие товаров в магазине, нужны друзья и знакомые. Как говорила мама, ее в Отрадном каждая собака знает. Когда после смерти папы в 2006 году я перевезла ее в Казань — словно рыбу из реки вытащила.

Отец довольно рано стал инвалидом. В 47 лет случился обширный инфаркт, его спасли чудом. В Отрадном тогда создали первоклассный кардиологический центр с современным оборудованием. Он сам показал чудеса жизнестойкости. Много занимался лечебной гимнастикой, ходил на лыжах, ездил на велосипеде, работал в саду. Можно сказать, сам вытащил себя из болезни, как барон Мюнхгаузен из болота. Только тот за волосы, а папа с помощью физических упражнений.

В вышкомонтажной конторе ему нашли дело по силам – он стал служащим отдела кадров, при необходимости подменял инженера по технике безопасности и диспетчеров. С 1983 года работал инженером производственно-технического отдела ВМК. На пенсию по возрасту не ушел, работал еще 10 лет: был слесарем в котельной, с июня 1988 года сторожил теплицу завода железобетонных изделий. На заводе отметил свое 60-летие.

В 1997 году, весной, он заболел артритом, практически обезножил, ходил на костылях. Опять случилось чудо — его поставили на ноги с помощи лазера. А в 1998-м папу парализовало. Он стал инвалидом первой группы. Но нашел, чем ему заняться. У него вдруг обнаружился кипучий общественный темперамент. Чем он только не занимался?! Был шефом трудных подростков, дежурил в пункте общественного порядка, работал в городском Совете ветеранов войны и труда. Стал постоянным рабкором газеты «Рабочая трибуна». Ее редактором тогда был Эдуард Константинович Вазуль, с которым я когда-то работала.

Как папа вспоминал, всё началось с моей заметки в газете «Волжская коммуна». Я написала ее, чтобы публично поблагодарить врачей, прежде всего Н.Г. Косову, заведующую кардиологическим отделением Отрадненской больницы, которые вернули отца к жизни в 1975 году.

А позднее папа сам написал заметку в городскую газету под заголовком «Сердце под защитой». Вскоре появился повод еще для одной заметки: намечалось заселение нового дома на улице Ленина, и работники ЖЭКа организовали выдачу ордеров на новые квартиры прямо у подъездов, чем сильно повысили настроение новоселам. После этой заметки редактор «Рабочей трибуны» предложил ему сотрудничать с газетой постоянно. С тех пор почти 20 лет папа писал обо всем увиденном и услышанном в городе. Писал на самые разные темы, о каких-то важных событиях, о людях. Однажды к юбилею города опубликовал воспоминания старожилов Отрадного.

Получалось не всегда хорошо, но фактуру собирать он умел, и в редакции из его заготовок легко делали полноценные газетные материалы. Он вспоминал об этом так:

«Первые мои статьи были несовершенны, и их во многом поправляли сотрудники редакции, а Вазуль давал мне уверенность в том, что в дальнейшем буду писать лучше, и я поверил ему. Мои статьи стали публиковаться чаще, я находил в них свои недостатки и исправлял их в дальнейшем. Когда со временем я вошел в ритм этой интересной работы, я понял, что духовная жизнь намного богаче материальной».

Сохранились две Почетные грамоты внештатному корреспонденту Владимиру Дмитриевичу Вахромееву: одна редакционная, подписанная Вазулем, вторая – от Отрадненского горкома и городского исполкома народных депутатов. В апреле 1978 года «Рабочей трибуне» исполнилось 20 лет, и городская власть отметила тогда грамотой всех журналистов и рабкоров.

Как я понимаю, у него были способности, просто они до поры до времени дремали. А у меня их вовремя заметили. Так некоторые факты моей биографии, ранее казавшиеся случайными, выстроились  в логичную цепочку. И мой общественный темперамент находил объяснение, и выбор профессии журналиста теперь не казался совсем уж случайным. Во время моих кратких приездов домой у нас с папой стали возникать темы для «профессиональных» разговоров. В 90-е годы добавились политические поводы для общения.

Перестройку мы воспринимали практически одинаково. Правда, родители не очень верили в то, что говорили тогда с высоких трибун и писали в газетах, но моих надежд на новую жизнь не разрушали. Мы разошлись во взглядах только раз – в оценке президента России Бориса Ельцина. Семья раскололась пополам: мы с мамой ему не доверяли, а для папы с братом он был, как светоч в окошке. Отец прозрел после расстрела «Белого дома» из танков. Можно сказать, возненавидел Ельцина, словно личного врага. Всегда обидно обманываться...

Он написал большое письмо о своих разочарованиях в «Рабочую трибуну», но редакция публиковать его отказалась… Как он тогда возмущался: а как же свобода слова, о которой все говорят?..

Когда я приезжала в Отрадный, родители задавали много вопросов о том, что происходит в Казани. Центральные газеты писали о притеснениях русских в Татарстане, и они, естественно, опасались за меня. Папа стал одним из первых читателей книги «Республика Татарстан: новейшая история», для которой я написала несколько исторических очерков о событиях 1988-1992 годов (мой соавтор — Председатель Государственного Совета Ф.Х. Мухаметшин), и больше родители за мою судьбу уже не волновались. Книга вышла в 2000 году.

Помню, как папа переживал, когда перестала существовать КПСС. Меня это сильно удивило, потому что по отношению к партии он произнес в наших разговорах немало бранных слов. Объяснил так: в КПСС ведь не одни начальники были. И я его хорошо понимала, потому что сама была с партбилетом. Дело в том, что папу однажды из партии исключили. Подробностей не знаю, но так его наказали за аварию на буровой, которую строила одна из его бригад. Тогда погиб человек. У отца потом долго вычитали деньги из зарплаты на содержание его детей. Он считал это наказание несправедливым. Не потому, что не чувствовал себя виноватым — он слепо выполнил распоряжение своего начальника. И это привело к трагедии. Распоряжение было устным, и начальник на суде от своих слов отказался. Никакие обращения — ни в Куйбышевский обком КПСС, ни в ЦК партии — не помогли. А когда партии не стало, воспринял это как личную потерю.

Возможно, папин горький опыт стал мне хорошим уроком — я никогда приказов слепо не выполняла. Таких жизненных уроков родители дали мне много. Наблюдая, как они общаются с людьми, я многому научилась: терпимости, умению понять и простить, готовности помочь в трудную минуту, не дожидаясь просьбы.