Один театр, одна жена и роль, за которую его полюбили моментально и навсегда. У нашего автора была всего одна встреча с Владимиром Кореневым, но она оказалась незабываемой. Владимир Борисович вспоминал о самых важных поворотах своей судьбы. Это был откровенный разговор. Кореневу исполнилось 75, глаза уже не ошеломляли синевой, волосы поседели, но ни красота, ни тем более аристократизм никуда не ушли. А в юности он вообще был каким-то чудом природы. Влюбленные женщины чего только не делали, чтобы выразить любовь: присылали дикое количество писем, расписывали губной помадой подъезд...

Про Ихтиандра маленький Володя узнал в детстве от своего слепого дяди. Тот приезжал к Кореневым в гости и ночевал с племянником в одной комнате. Вечерами в полной темноте он читал «Человека-амфибию» по специальной книжке со шрифтом Брайля. «Дядины пальцы бегали по строкам, из окна были видны звезды. Читал он потрясающе хорошо! И я словно видел и Ихтиандра, и Гуттиэре, и дивной красоты подводный мир с кораллами и рыбами с глазами индийских красавиц», — вспоминал Владимир Коренев в нашем с ним интервью.

А через много лет именно главная роль в фильме «Человек-амфибия» изменила его жизнь. Ну как тут не поверить в судьбу?

Море всегда находилось где-то рядом. Его отец Борис Леонидович Коренев был контр-адмиралом, и семья жила то в Севастополе, то в Ялте, то в Измаиле, то в Таллине... Первые воспоминания Володи — одноэтажный дом на Красной горке в Севастополе. Вернее, не сам дом, а воронка, которая от него осталась, когда туда попала немецкая бомба. После войны Бориса Леонидовича отправили служить в Ялту, на Черное море. Кореневы поселились в доме с огромным балконом, который связывал все квартиры. И Володя вместе с детворой нарезал по этому балкону круги.

Однажды чуть не случилась трагедия. «В Ялте меня украли. Сталин тогда решил выселить из Крыма не только крымских татар, но и греков. У причала стояли корабли, на которые грузили людей и увозили в Афины. Мне было около пяти, симпатичный блондинистый мальчишка (это ведь я потом потемнел). И вот ко мне подошла гречанка, видимо, бездетная, дала большую конфету и повела за собой. Но, к счастью, отец вовремя спохватился, поднял шум из-за моего исчезновения, и меня нашли на том корабле. Что было с гречанкой, не знаю. Если бы она меня увезла, я сейчас где-то в Афинах танцевал бы сиртаки, носил фамилию Папандопулос, а не служил бы в Театре Станиславского». Удивительно, но, рассказывая это, Владимир Борисович беззаботно улыбался и шутил.

Трудностей в его жизни было предостаточно, но говорил он о них без надрыва. «Во время войны и сразу после нее был страшный голод. Я переболел всеми детскими болезнями, какие только существуют: и рахитом, и стригущим лишаем, и оспой, и много еще чем. Как выжил — непонятно. Окреп, только когда мы переехали в Измаил». Бориса Коренева отправили туда служить на Дунайскую флотилию. Измаил оказался милым городком, где даже крепость, которую штурмовал Суворов, сохранилась. Мальчишки находили старые кремневые пистолеты еще того времени, раскапывали в подвалах ржавые ятаганы, турецкие сабли, казацкие пики. Обо всем этом Владимир Борисович увлеченно рассказывал. А еще он вспоминал, как с отцом и младшей сестренкой ездили оттуда в дом отдыха на лиманы. На пляже он все смотрел на отца — его тело было в коричневых пятнах от ранений: 16 осколочных, три пулевых. И это не считая двух контузий. «Отец, конечно, был настоящий мужик и при этом интеллектуал. Знал идеально два языка — немецкий и английский. Когда он поехал в Китай по службе, выучил и третий. Еще отец по-голландски лоции читал. Был в нем какой-то непонятно откуда взявшийся аристократизм. Он очень хорошо одевался, собрал прекрасную библиотеку и мог поддержать любую беседу». Этот аристократизм был и во Владимире Борисовиче. Говорил он откровенно и сожалел, что у него самого страсть к чтению появилась только классе в пятом, когда семья из Измаила переселилась в Таллин. «До этого я не знал ничего, фактически не умел читать и писать. Таким был уровень образования в Измаиле. В школу мы приходили в основном, чтобы договориться по поводу рыбалки или других мальчишеских дел...»

Попав в таллинскую школу, Володя Коренев испытал шок. Сидел на задней парте, всех считал гениями, а сам умирал от комплекса неполноценности. Со сложностями, но ребят все же нагнал. В школе были замечательные педагоги. Чаще всего он вспоминал об учительнице русского языка и литературы по фамилии Чучина. Она была самой колоритной.

«Чудный педагог, но при этом странное, можно сказать, уродливое существо. Чучина была огромной, с ногами-тумбами, — рассказывал Владимир Борисович. — С полумужским-полуженским лицом, стрижкой бобриком. У нее абсолютно отсутствовала шея, а на затылке и под подбородком имелись огромные складки. Весила она килограммов сто пятьдесят. В чудовищное тело, как в тюрьму, была заточена светлая душа. Дети сторонятся физических уродств. Мы тоже посмеивались над Чучиной, но на ее уроке не могли произнести ни слова, настолько интересно она умела с нами разговаривать. Одевалась она в какое-то платье, похожее на мешок, на ногах были растоптанные сандалии, раздувавшийся от книг и тетрадей портфель всегда перемотан веревкой. И вот однажды она пришла к нам нарядной. На ней было то же бесформенное платье, но украшенное воротничком из вологодских кружев, на ногах — такие же сандалии, только лакированные, в руках — новый портфель, который коллеги подарили на юбилей. Она сказала: «Дети! У нас праздник! Мы начинаем изучать творчество Александра Сергеевича Пушкина!» Это произвело на Коренева настолько сильное впечатление, что он до конца своих дней считал Пушкина лекарством для души.

В школе Владимир Коренев сидел за одной партой с Ларисой Лужиной, и она как-то предложила: «Пойдем в драмкружок. Там мальчиков не хватает!» И он пошел, ведь красавица Лариса ему нравилась. Этот неосознанный шаг изменил его жизнь. «В нашей школьной театральной студии учили как в институте: делали этюды, занимались речью и сценическим движением, — вспоминал Владимир Коренев. — Свои спектакли играли не где-нибудь, а в помещении Русского драматического театра — по понедельникам, когда у труппы был выходной. Недаром из этого кружка вышло 12 профессиональных артистов, из которых четверо — народные». Первым поступать в столицу поехал Виталий Коняев. Ему завидовали. На следующий год — Коренев и Лужина. Потом Ясулович. Лариса сразу не прошла, только через год, а Коренева взяли в ГИТИС.

Учебе довольно быстро стала мешать любовь: ссылаясь на частые недомогания, Владимир Коренев прогуливал занятия, бегая на свидания к своей будущей жене Алефтине Константиновой. «Однажды я услышал разговор руководителя курса народного артиста Григория Григорьевича Конского с другим педагогом, Ольгой Андровской, — рассказывал Владимир Борисович. — Конский спросил:

— Оля, а почему Коренева так часто не было на занятиях?

— Гришенька, ну он такой, болезненный.

— Это он-то болезненный?! Оля, он кончит жизнь, как Рафаэль Санти.

— Гришенька, я не знаю, как кончил жизнь Рафаэль Санти.

— Умер от полового истощения на своей любовнице Форнарине».

А вскоре в Пушкинский музей привезли «Мадонну» Рафаэля, и студенты пошли ее смотреть. Выяснилось, что моделью послужила та самая Форнарина. Владимир Коренев долго ее разглядывал и пытался понять, в чем магия женщины, загубившей молодого 37-летнего итальянца, который регулярно употреблял в пищу апельсины и прочие витаминосодержащие фрукты... И тут он почувствовал на себе взгляд Конского, который наблюдал за ним с иронией...

Владимир Коренев учился на последнем курсе, когда из Ленинграда в Москву приехал ассистент по актерам — подыскивать исполнителя на главную роль для «Человека-амфибии». Режиссеру Чеботареву нужен был на роль Ихтиандра артист, которого никто не знает. Это ведь фантастический жанр, где появляется существо необычное, из другого мира, которое выросло в море, по сути — инопланетянин. В нем должна быть загадка. Он должен поражать и притягивать своим видом. Коренев победил всех, в нем все это было от природы...

Претендентов же было очень много. Какой-то кавказец, чемпион по плаванию, предлагал Чеботареву, если тот его возьмет, «Волгу» и квартиру. Но режиссеру не нужна была «Волга». Потом на встречах со зрителями он говорил, что ему нужен был парень, у которого в глазах море, и девушка, у которой в глазах небо.

На главную женскую роль выбрали 16-летнюю Настю Вертинскую. Она уже сыграла Ассоль в «Алых парусах» и была звездой. И вот Владимира Коренева с Анастасией Вертинской стали учить нырять и плавать в Ленинградском институте физкультуры. Ими занимался замечательный тренер сборный команды Ленинграда по подводному плаванию Рэм Стукалов. Он же страховал Коренева в особо сложных подводных сценах.

Оператор Эдуард Розовский решал очень трудную задачу. Ведь в СССР подводных съемок до «Человека-амфибии» не было, следовательно, не было ни опыта, ни специальной аппаратуры, ни осветительных приборов, которые можно использовать под водой. Как со всем этим электричеством лезть в воду и не погибнуть? Обычные осветительные приборы лопались на глубине от давления. И вот Розовский надумал использовать взлетные лампы-фары, как на реактивных самолетах, — они выдерживают высокое лобовое сопротивление, значит, выдержат и столб воды. Для того чтобы их получить, нужно было дойти до министра обороны. Розовский дошел. А заполучив лампы, стал решать следующую проблему. Изначально хотели снимать в Саргассовом море, богатом флорой и фауной. Но из-за недостатка финансов пришлось удовлетвориться Крымом, Черным морем, очень скудным в плане живности. Бывает, конечно, встретишь там каменного окуня.

«Помню, как один такой на меня смотрел в упор — лупоглазый, нахальный, долго-долго не мигая. Но обычно только ставрида носится в воде, играя спинками, — как серебряный дождь. Даже «Шаланды, полные кефали» — миф. Во всяком случае, когда мы были в экспедиции, кефали не было совсем. Говорили, что она ушла к чужим берегам. Ну и уж, конечно, не было ничего похожего на удивительные кораллы и рыб с глазами индийских красавиц, как у Беляева, — делился Владимир Коренев. — И тогда Розовский придумал сделать большой аквариум в форме раструба, посадить туда редких рыб и закрепить перед подводной камерой».

Под водой Ихтиандр дышит жабрами, и, значит, пузырьки воздуха при дыхании идти не должны. Артист задерживал дыхание, заплывал за скалу, где был приготовлен кислородный баллон, вдыхал воздух и выплывал — и так до следующей скалы. В другие разы за скалой его сменял дублер в таком же костюме. Зритель подмены не замечал.

Ихтиандру сделали специальные ласты из формопласта со стальными пружинами внутри, очень тяжелые. Ноги уставали, икры сводило судорогой. Многие сцены снимали на большой глубине. «Самым страшным стал момент, когда меня, привязанного к якорю, выбросили в море со шхуны. Внизу был приготовлен акваланг. Но почему-то его не проверили, и он оказался пустой. А я же привязан, пока развяжут — я кончусь. К счастью, в этой сцене меня страховал тот тренер — Рэм Стукалов, и он мне свой акваланг отдал, а сам стал выходить с большой глубины. Слава богу, он остался жив», — делился Владимир Коренев.

В другой раз его спас оператор Эдуард Розовский. Снимали сцену, когда Ихтиандр, привязанный к цепи за пояс, ловит жемчуг. Цепь была метров шестьдесят и весила килограммов сорок. Ее свободный конец над водой держал матрос. Но в один из прыжков Коренева со скалы он случайно цепь отпустил. Это была катастрофа. Цепь потащила артиста на дно. Всплыть с ней не представлялось возможным, один был он ее не поднял. Но Розовский увидел это через глазок камеры, быстро понял, что произошло, и, бросив камеру, поплыл ловить цепь.

«Я и так был худой, а тут еще от всех этих нагрузок еще больше похудел. Для того чтобы моя фигура смотрелась прилично, мне делали толщинки из поролона — плечи, косую мышцу на спине. Мой костюм выглядел убедительно, но у него был огромный недостаток — он совсем не грел. А под водой на глубине всегда холодно. Особенно в бухте Ласпи». Там внизу было практически ледяное течение. Хотя Владимир Коренев и был очень выносливым, но работать по много часов в день под давлением воды и при постоянном холоде немыслимо. Оператор, его ассистенты, осветители надели свитера под гидрокостюмы. А на Владимире — тоненький комбинезон из материи, из которой делают женские колготки. На нее леской были нашиты чешуйки из кинопленки — вот и все одеяние. Когда стало понятно, что так продолжаться не может, костюмеры придумали для Коренева хоть какой-то гидрокостюм — из тонкой резины, но все же на время он сохранял тепло. Ну а на берегу для него держали наготове огромный, как у ночных сторожей, тулуп. Выбравшись на сушу, он первым делом кутался в него, после чего ему давали горячий сладкий кофе с коньяком. И Владимир стоял в этой шубе под палящим солнцем в 30-градусную жару и трясся — все никак не мог согреться.

Конечно, у Анастасии Вертинской было совсем не так много подводных съемок, но с трудностями пришлось столкнуться и ей. Она изначально плавать вообще не умела и научилась специально к фильму. При этом страшно боялась нырять, ее хотели заменить дублершей, профессиональной пловчихой. Но когда Вертинская увидела крепко сбитую фигуру второй Гуттиэре, сказала категорично: «Вместо меня она сниматься не будет, лучше я утону», — и нырнула.

Владимир Коренев вспоминал: «Настя училась в 9-м классе и в перерывах между съемками все время бегала с учебниками и тетрадками. Ей нужно было сдавать экзамены, и она усиленно к ним готовилась. Удивительно серьезной была эта девочка. Многие были в Настю влюблены, но на расстоянии. Болтали, что у меня с ней на съемочной площадке случился роман, но это абсолютная ерунда. Во-первых, она была еще школьница. Во-вторых, я только что женился и жена Алена всегда присутствовала на съемочной площадке. Фактически это был наш медовый месяц. Ведь свадьбу мы сыграли 2 апреля 1961 года, а съемки велись тем же летом. Вся съемочная группа, кроме технического состава, жила в гостинице в Севастополе. А нам с Аленой разрешили ночевать в палатке у моря. Замечательное было время!»

На день рождения Владимира Коренева 20 июня на съемочную площадку привезли ящик крымского сухого вина. До конца рабочего дня его опустили в море, чтобы оно охладилось. Потом взяли акваланг, спустились под воду, наловили черноморских крабов. Их сварили в огромном котле — роскошь! А чтобы достать вино, Коренев уже вполне профессионально прыгнул с 5-метрового обрыва. «Помню, плыл под водой и думал: как же здесь красиво, особенно когда солнечный луч пробивается сквозь толщу воды... И я понял, почему Беляев, больной человек, который мучился всю жизнь из-за спины и даже долгое время был парализован, написал свою книгу. Свой наполненный солнцем, запахом моря, красотой и любовью роман. Я именно тогда это все по-настоящему прочувствовал».

А потом была шумная веселая вечеринка на берегу. Команда ведь подобралась прекрасная. Самый маститый — Николай Симонов, игравший доктора Сальватора. Великий трагик, фигура фантастическая по масштабу, он был лауреатом трех Сталинских премий, но при этом беспартийный и истинно верующий. «Мы с ним подружились, я даже потом бывал у него дома в Ленинграде, и Симонов играл для меня на скрипке. Другой звездой был молодой еще Миша Козаков — как раз незадолго до наших съемок он перешел в «Современник» и, помню, чрезвычайно восторженно рассказывал о том, какие у них там идут реформы, собрания, репетиции... Помню, я ему очень завидовал, сам ведь я еще был студентом...» — рассказывал Владимир Борисович.

Еще до того, как «Человек-амфибия» вышел на большой экран, его посмотрели критики. И совершенно не приняли, ругали. Зато в Министерстве культуры работу оценили хорошо. Закрытая премьера состоялась в канун Нового года, и Фурцева устроила по этим двум поводам банкет. Поднимая тост, она сказала: «Эта картина — подарок Министерству финансов к Новому году». Она имела в виду, что фильм будет успешным в кассовом отношении. И действительно, только за 1962 год «Человека-амфибию» посмотрели более 65 миллионов зрителей. Фильм невероятно полюбился народу. Как и невероятный красавец Ихтиандр. Кореневу, с одной стороны, было приятно, с другой — это создавало неловкие ситуации.

В Театре Станиславского, куда по окончании ГИТИСа сначала взяли его жену Алефтину, а следом и Владимира, первой его работой стала крошечная роль офицера в спектакле «Дни Турбиных».

«Когда я впервые вышел на сцену, случился конфуз: в зале начались бурные овации, — рассказывал Коренев. — Меня тут же из этого спектакля убрали. Там серьезные артисты на главных ролях, например Женя Леонов гениально играл Лариосика. Но даже ему так не аплодировали, как мне, еще ничего на сцене не сделавшему, — просто за то, что я в кино сыграл Ихтиандра... Я понимал, что это ужасно. Пришлось много трудиться, чтобы мои товарищи стали ко мне с уважением относиться. И в первую очередь я последовал совету Ивана Александровича Пырьева, сказавшего мне: «Кончай играть героев-любовников, а иначе погибнешь», — рассказывал Владимир Борисович. — Хотя после успеха «Человека-амфибии» предложения на романтические роли мне так и посыпались. Вместо этого я сыграл у того же Пырьева в «Свете далекой звезды» подонка, ужасного человека, который бросает беременную девушку. Поклонницы огорчались: «Зачем вы это делаете?! Зачем разрушаете образ?» Зато теперь я мог полноценно работать в театре».

Однажды с Владимиром Кореневым захотел познакомиться восхищавшийся артистом, сыгравшим Ихиандра, Юрий Гагарин. Его привели за кулисы, и с тех пор он стал туда запросто и регулярно заходить. Коренев с Гагариным быстро и легко подружились. «Он был очень открытым и добрым человеком, — рассказывал Владимир Борисович. — Я делал ему пригласительные, и Юра пересмотрел весь наш репертуар. Причем в такие дни аплодисменты в начале спектакля звучали дважды: когда в зал входил Гагарин и когда поднимался занавес. Для Юры закулисная жизнь была чем-то удивительным и манким. Артистам он помогал постоянно. Кому-то с квартирой, кому-то с установкой телефона или с путевкой на отдых. Однажды он спас нам спектакль «Палуба» по пьесе Зорина. Речь шла о любви женатого человека и молодой девушки. Юра пришел на генеральный прогон и был впечатлен. Он и не знал, что спектакль в последнюю минуту решено было запретить, так сказать, по морально-этическим соображениям. И, встретив где-то Фурцеву, на ее вопрос: «Что последнее вы видели в театре?» — Гагарин ответил: «Был в Театре Станиславского на генеральной репетиции спектакля «Палуба». Замечательно! Мне очень понравилось!» Говорят, рядом с Фурцевой при этом стоял тот самый чиновник, который запретил постановку. Он не посмел возразить. Так «Палуба» была спасена!»

В те времена Театр Станиславского считался одним из лучших в Москве. Там еще продолжали работать ученики великого основателя. Фамилии многих широкой публике сейчас не известны, потому что они не снимались в кино. А из тех, кого знают, — Петр Глебов, который сыграл в «Тихом Доне» Гришку Мелехова. Звездами были Евгений Леонов, Евгений Урбанский. Потом пришел замечательный самородок Георгий Бурков.

Владимир Коренев вспоминал: «С Женей Урбанским мы поселились в соседних комнатах — он со своей женой Дзидрой Ритенбергой (они были еще молодожены, сильно друг в друга влюбленные), я с Аленой. Руководитель театра Яншин позволял молодым артистам, не имевшим собственного жилья, заселять декорационный сарай, пока сам хлопотал о квартирах для нас. Все в сарае жили скромно. У нас с женой была маленькая комнатушка: две узкие кровати с железной панцирной сеткой, тумбочка, гвозди, вбитые в стену, на которые мы вешали свою одежду. Еще в сарае имелись душ, туалет и плита, чтобы готовить. Кроме нас и Урбанских, там жили Ольга Бган, Лида Савченко, Альберт Филозов... Филозов все разучивал Баха на рояле, который помещался там же, в декорационном сарае. Альберт очень музыкальный, у него слух роскошный. А Женя Урбанский играл на гитаре. Рвал струны. Исполнял хулиганские песни, которые ему очень шли. К нам по вечерам заходили в гости известные поэты, спортсмены, телеведущие. Чаще всего были Рождественский, Евтушенко, Вознесенский, Валера Брумель — олимпийский чемпион мира по прыжкам в высоту. Так как в сарае хранились материальные ценности, то есть декорации, вечером его обязаны были запереть на амбарный замок. Приходилось именитым гостям подниматься к нам по пожарной лестнице и забираться в слуховое окно. Вокруг большого стола усаживались кто на чем. Кто-то на грубо сколоченной табуретке, а кто-то на царском троне из спектакля. Гости приносили с собой еду и выпивку. За недостающим ходил Женя Урбанский в «Елисеевский» — у него имелся для этой цели большой геологический рюкзак, в котором породу таскают. Он сохранился еще с тех времен, когда Женя сам был геологом.

В кино Урбанский всегда играл социальных героев, да он и сам был рубахой-парнем — веселым, открытым, на первый взгляд совсем простым. Но стоило ему одеться подороже, и становилось видно, что он не совсем прямо уж человек из народа. Становились заметны удивительной красоты руки с длинными пальцами. И как-то невольно вспоминалось, что отец Жени был репрессирован и сам Женя с мамой при Сталине не могли выехать с Севера...»

Как-то маститый драматург принес в театр пьесу, в которой Урбанский должен был играть центральную роль. Содержание отражало позицию партии: да, мол, были репрессии, но давайте посмотрим на это иначе, а лучше — закроем глаза. И Урбанский восстал: «Я не то что играть не буду! Я не позволю, чтобы в театре шла эта пьеса!» И он победил...

Урбанский погиб в 33 года под Бухарой, на съемках. Когда в театре шла панихида, показывали эпизод его гибели, снятый на пленку... Как грузовик, за рулем которого находится он, прыгает с бархана. Доски, постеленные под песком, разошлись, и грузовик перевернулся. Через несколько месяцев после похорон его жена Дзидра Ритенберга родила дочку...

Владимир Коренев хоть и был звездой, жил очень скромно. Но однажды все изменилось. «В один прекрасный день в нашу с Аленой комнатушку пришел незнакомый человек с коричневым портфелем. Представился, что из филармонии, сказал:

— У меня в портфеле три тысячи рублей. Я заплачу вам эту сумму, если вы поедете со мной на гастроли. Начнем с Иванова. Там много женщин. Это ваша аудитория.

— Что я должен делать?

— Побыть на сцене минут пятнадцать перед фильмом в качестве исполнителя роли Ихтиандра и поговорить со зрительницами. Этого достаточно!

— Нет!

Но он сделал победный ход — открыл портфель, и я увидел три перевязанные резинкой толстые пачки с купюрами. Прежде я таких денег не видел и сдался. Я должен был кормить семью. Даже за фильм «Человек-амфибия» в свое время получил только 1035 рублей. И потом еще с «Ленфильма» пришла телеграмма с просьбой вернуть 32 рубля. Оказалось, мне переплатили. В картине я снимался год, и, значит, моя зарплата была чуть больше 80 рублей в месяц. Когда я стал артистом Театра Станиславского, получал чуть больше — 85 рублей. Копейки по тем временам... В общем, я согласился...»

Владимир Коренев лихорадочно думал, что он будет делать на сцене. Постоять 15 минут перед фильмом он никак не мог. К каждому вечеру тщательно готовился, учил огромные чтецкие программы любимых поэтов, рассказывал о своих открытиях в литературе. За месяц сделал 300 выступлений — по десять в день.

«Я еле выжил. Приехал домой просто бестелесный. Моего прекрасного антрепренера звали Яша. Он возил в багажнике своей машины сырокопченую колбасу, чеснок и сухое вино — то есть огромное количество калорий. Говорил: «Это поднимет мертвого», — вспоминал Коренев.

С Яшей они работали десять лет и за это время объездили всю страну. У него было абсолютно гениальное чутье на то, куда вложить деньги. Отдав Кореневу те самые первые три тысячи рублей, Яша сказал, что нужно ехать покупать столовое серебро. «Я стал сопротивляться: «У меня мебели нет. Жена убьет!» Но в конце концов его послушал, все до копейки истратил на серебро, — рассказывал Владимир Борисович. — И жена действительно ругала меня. А через неделю звонит Яша:

— Серебро у тебя? Сейчас приеду.

— Зачем?

— Будем его продавать. Серебро подорожало на сто процентов!

Продали. Яша был счастлив как ребенок: «Вот, слушай меня. Не слезая с места, ты получил еще три тысячи рублей!» Замечательный он был человек. Очень веселый, с юмором и очень полезный».

Владимир Коренев был очень признателен Яше за то, что он помог ему проскочить период нищеты, который бывает у каждого молодого артиста. И еще был благодарен фильму, подарившему ему возможность год за годом материально обеспечивать семью, а еще целое море зрительской, в особенности женской, любви.

Коренев был уверен, что разговоры о том, что поклонницы обременительны, — всего лишь байки, актерское кокетство. Сам же он признавался: «Мне нравилось, что увлеченных моим Ихтиандром женщин было так много. Нравилось, что подъезд расписывали губной помадой, что письма слали каждый год тысячами». Эти письма он, правда, не читал, сразу складывал в огромную коробку из-под холодильника ЗИЛ, которая стояла в подъезде.

Наверное, от всего этого он мог бы пойти вразнос. Но этого не случилось. Видя безумие, которое творится вокруг его персоны, Борис Леонидович Коренев провел со «звездным» сыном серьезный разговор, как и положено морскому офицеру.

«Отец мне сказал: «Запомни, главное в твоей жизни — это семья, жена и дочь. Это нужно сохранить!» И я сохранил. Я считаю, что мне повезло. Повезло с женой, повезло с театром, и я не бегаю из театра в театр, не бегаю от женщины к женщине. Я сохраняю то, что имею и что ценю», — рассказывал Владимир Борисович.

Владимир Коренев прослужил в Театре Станиславского почти шестьдесят лет. Все это время он в основном выбирал характерные роли. Но были и герои — Фердинанд в «Коварстве и любви», Робин Гуд...

В последние годы играл вместе с женой в спектакле «Синяя птица». Он — Тильтиля, она — Митиль. Текст Метерлинка чередовался с их личными воспоминаниями о жизни, которую они прожили в театре... «Я честно прошел всю лестницу, чтобы занять положение первого артиста в театре, которое занимаю теперь. При этом для кого-то я по-прежнему Ихтиандр. Во всяком случае, до сих пор для автографа мне подсовывают фото из фильма «Человек-амфибия». И слава богу!» — говорил Владимир Коренев.

У него были большие планы, но он не пережил эпидемию ковида. Его жена Алефтина Константинова и дочь Ирина Коренева служат в Театре Станиславского (С 2015 года — Электротеатр Станиславский. — Прим. ред.). Жена играет в спектакле «Синяя птица. Реквием», дочь — в четырех спектаклях, среди которых «Служанки с бульвара Сансет», который отец поставил для нее. Это был его дебют как режиссера. Дебют почти в 80 лет...

Наталья Николайчик